ДЕТИ ПОМИРИЛИ Жили у нас по соседству две семьи: Макеевы да Ширяевы. Забор между дворами стоял из глухих горбылей — свет

ДЕТИ ПОМИРИЛИ
Жили у нас по соседству две семьи: Макеевы да Ширяевы. Забор между дворами стоял из глухих горбылей — свет белый застилал. Нина и Галина враждовали так, что собаки по будкам прятались. С чего началось — никто не помнил. То ли куры грядку раскопали, то ли слово неосторожное. Разрослось зерно обиды в дремучий лес. Мужики их, Пётр да Степан, люди тихие. Встретятся у околицы, покурят молча и разойдутся.
Пошли дети в первый класс. Ванька Макеев — серьёзный, вихры светлые, и Танюшка Ширяева — худенькая, как веточка. Учительница, не зная про войны, посадила их за одну парту.
Нина ко мне прибежала, за сердце хватается, Галя у школы места себе не находила. Пытались рассадить — да Анна Васильевна строгая: «В школе все равны». Дети сперва жались по краям, а потом сдружились. Ванька карандаш поточил, Танюшка яблоком поделилась. К весне вместе из школы идут, он её портфель тащит.
Матери бушевали, да запретный плод сладок.
Годы летели. Вытянулся Иван, расцвела Танюшка. А потом пришла осень, холодная, дождливая. Принесли повестку.
Провожали всем селом. Нина плачет, Пётр кулаком глаза трёт. Танюшка у колодца стоит, смотрит так, будто душу отправляет. Автобус тронулся, Иван крикнул: «Жди, вернусь!» И Нина на Таню впервые не с ненавистью посмотрела, а с бабьей тоской: поняла — одной им теперь беду хлебать.
Потянулись месяцы. Танюшка ко мне забегала: «Три недели весточки нет». Зима выдалась лютая, снега по крыши. И слегла Нина. Жар, кашель. Пётр на работе. Я уколы делаю, горчичники леплю. Выхожу в сени — стоит Галина. В руках чугунок укутанный, бульоном пахнет.
— Как она? — тихо.
— Плохо, Галя.
Вздохнула, словно гору с плеч сбросила, прошла в избу. Подошла к кровати. Нина глаза открыла, смотрит не мигая.
— Вот, — ставит чугунок. — Бульон из того рябого петуха, из-за которого ругались. Ешь давай. Ванька вернётся, кто ему пироги печь будет, если ты помрёшь?
У Нины губы задрожали. Схватила Галю за кофту и зашлась в плаче. Галя обняла её, и сами заплакали. Вымывали слезами всю дурость, что годами копилась.
С того дня Галя каждый день бегала: печь истопит, козу подоит, бельё в проруби прополощет. Вечерами читали вслух Ванькины письма. Мужики увидели — оттаяли. Взяли топоры и в одни выходные тот глухой забор повалили. Сложили доски на дрова. Стало между дворами просторно и светло.
Весной вернулся Иван. В форме, сапоги блестят, значки горят. Даже домой не зашёл — прямиком к Ширяевым. Танюшка бельё вешала, таз выронила, бросилась ему на шею. На крыльцо вышли обе матери, плечо к плечу, фартуками слёзы утирают.
— Ну что, сватья, — тихо Нина, — надо тесто на каравай ставить.
— Надо, Нинушка, — отвечает Галя.
Свадьбу играли в августе на Медовый Спас. Столы выставили на том месте, где забор стоял. Скатертями белыми накрыли, рушниками вышитыми. Вся деревня гуляла. Пётр со Степаном сидели обнявшись и пели старинные песни, будто всю жизнь только этим и занимались.
А я смотрела на Нину с Галей, что суетились вокруг гостей, смеялись, поправляли друг дружке платки. И думала: Господи, какое чудо — уметь прощать. Сколько лет украли сами у себя, а стоило беде в дверь постучать — и слетела обида, как шелуха. Осталось только живое — то, что в крови заложено: сострадание да помощь ближнему.
А вы как считаете: можно ли простить многолетнюю вражду ради счастья детей?
Если вам по душе мои истории — подписывайтесь. Будем вместе вспоминать, плакать и радоваться простым вещам. Спасибо, что вы со мной. ❤