НЕ ОТДАМ НИКОМУ Стоит перед глазами лицо Тамары: прибежала ко мне в конце октября, растрёпанная, сапоги в грязи.

НЕ ОТДАМ НИКОМУ
Стоит перед глазами лицо Тамары: прибежала ко мне в конце октября, растрёпанная, сапоги в грязи. Села на кушетку, закрылась руками.
— Всё, Семёновна, рухнула жизнь. Двадцать два года с Витей душа в душу, а теперь врозь.
Я вздохнула. Знаю их со свадьбы — крепкая пара. Избу сами срубили, хозяйство образцовое. Одно горе: детей Бог не дал. Сперва надеялись, потом смирились. Всю нерастраченную ласку Тамара на телят да на грядки пустила.
И вот сидят они за ужином, Витя и говорит: «Тихий у нас дом. Давай мальца из интерната возьмём». Для Тамары это как гром: «Чужая кровь, гены неведомые! Что люди скажут? Не смогу чужого полюбить». Виктор замкнулся, в доме поселилось тяжёлое молчание.
В ноябре принесла почтальонша письмо: умерла троюродная сестра Виктора, остался сын Димка, двенадцать лет. Кругом сирота. Виктор говорит: «Родная кровь пропадает. Не по-людски пацана в интернат сдавать». Тамара согласилась нехотя — думала, поглядят и успокоятся.
Съездили, привезли парня. Стоит на пороге — сжался, ощетинился, смотрит исподлобья. Зашёл в избу, пахнущую пирогами, рюкзак к ноге прижал, молчит. Щей не ест, спасибо буркнет — и в комнату. Тамара ко мне: «Не могу, чужой домовой. Витя к нему, а он зыркает. Я рубашку перешила — на пол сбросил. Нет ниточки».
Я ей тогда: «Дерево после пересадки болеет, а парень не дерево — у него мамки не стало. Терпение нужно». Ушла задумчивая.
Зима выдалась ранняя. Виктор во дворе плотничал, Димка сначала отсиживался, а потом вышел на крыльцо — смотрит. На другой день Виктор молча положил рядом с верстаком старые рукавицы — малого размера. А через пару дней соседки видели: дрова вместе пилят, двуручной пилой.
Тамара хитрить стала: перестала лезть с расспросами. Поставит кружку горячего молока с мёдом — и спиной к печи. Слушает, как пьёт, и сердце оттаивает. Заметила — кашляет по ночам, положила носки тёплые. Утром надел и буркнул: «Спасибо». Тамара потом признавалась: от этого робкого «спасибо» камень с души свалился.
Перед Рождеством заговорил Виктор про бумаги — опеку оформлять. «После праздников в интернат ехать, документы сдавать». А Димка в сенях услышал только «в интернат» да «сдавать» — и решил, что отдают его назад. Кинулась Тамара звать ужинать — нет парня! Куртки нет, шапки нет, следы метель заметает.
Подняли соседей. Мороз жжёт, ветер с ног сбивает, а Тамара бежит впереди всех по сугробам, платок сполз, кричит: «Димочка! Сыночек! Отзовись!» Нашёл Виктор — забился волчонок в старую баню, в угол, дрожит, синий весь. Принесли в избу. Тамара на колени рухнула, руки его ледяные своими щеками греет, плачет: «Куда ж ты в стужу, глупый?»
А Димка зубами стучит, смотрит исподлобья, слёзы градом: «Сами... обратно сдать хотите... Я слышал... Не отдавай меня им... Я дрова поколю, воду буду носить... Только не в детдом...»
Тамара как ахнет. Обхватила его, прижала, лицо в макушку спрятала: «Никому не отдам, сыночек. Бумаги — чтоб ты насовсем наш стал. Никому, слышишь? Мой ты…» Виктор у косяка стоял, отвернулся к окну — плечи вздрагивают. Я потихоньку вышла в сени: нечего чужим глазам делать, когда семья рождается.
По весне Димка с Виктором весь огород перекопал. Идёт по улице, увидит Тамару у калитки — кричит на всю деревню: «Мам, а мы с папой забор починили!» А она расцветает. Искали люди счастье далеко, а оно само на порог пришло.
Как вы считаете, милые мои: можно ли полюбить чужого ребенка так же сильно, как родного?