23.06.2026 17:42
Пост канала «Жизненные Рассказы» от 23.06.2026
ТРУСОСТЬ ДЛИНОЮ В ЖИЗНЬ
Давно это было, лет двадцать с лишним назад, в соседней Сосновке. Деревенька та от нашего Заречья меньше трех километров за лесом. Я туда по молодости часто пешком с чемоданчиком своим бегала, если кто захворает.
Жила там Наденька. Ох, и светлая была девка! Работала она дояркой на местной ферме. Бывало, зайдешь к ней на двор, а от нее всегда парным молоком пахнет, сеном свежим да солнцем. Руки у нее от работы вечно шершавые были, красные, а сама смеется, глаза васильковые так и горят.
И вот прислали к нам в район студентов из института, на практику. Приехал в Сосновку паренек, Кирилл звали. Поначалу как не в своей тарелке был: сапоги резиновые надевать не умел, от коров шарахался, бледный ходил, как поганка. А Надя наша над ним по-доброму посмеивалась, да всё помогала. То ведро поднесет, то покажет, как вилами правильно орудовать, чтобы спину не сорвать.
Вот так, слово за слово, и сошлись они. Идут, бывало, вечером вдоль берега реки, он ей что-то рассказывает, руками размахивает, а она смотрит на него так, будто он ей всю вселенную подарил.
Перед отъездом своим Кирилл купил в райцентре Наде подарок. Платок цветастый, с крупными красными розами да зеленой бахромой. Накинул ей на плечи, обнял при всех. Надя тогда аж расцвела вся. Для нее этот платок не просто тряпицей стал, а самым настоящим сокровищем. Символом, понимаете? Верила она, глупая, что любовь их всякую разлуку выдержит.
Лето кончилось. Укатил Кирилл в свой город. Надя всё на почту бегала, писем ждала. Первое время приходили весточки, а потом - как отрезало. Ни строчки.
Пришла она ко мне глубокой осенью. Села на кушетку, лицо белее мела, пальцы край того самого платка комкают.
- Валентина Семёновна, - шепчет, а слезы крупные, как горошины, так молча по щекам и катятся, - я ведь ребеночка жду.
Батюшки! Сердце у меня в пятки ушло. Обняла я ее тогда за плечи худенькие, к халату своему прижала и просто по спине гладила, пока она не выплакала самое первое, самое горькое.
Написала Надя Кириллу письмо, всё как на духу рассказала. Ответа нет. Тогда собрала она волю в кулак, надела лучшее свое платье, повязала тот самый платок и поехала к нему. Нашла дом, адрес которого он ей оставлял.
Как она потом рассказывала, вышел Кирилл. Посмотрел на нее, на живот ее округлившийся, и глаза у него забегали. Испугался парень. Слаб человек оказался. Начал лепетать, что, мол, знать не знает, чей это ребенок, что не готов он жизнь свою рушить. Родители его из-за спины вышли, тоже губы поджали: «Нечего нам тут чужие грехи приписывать».
Вернулась Надя чернее тучи. Заперлась в избе и неделю не выходила.
А весной родилась Полиночка. Девочка крепенькая, горластая. Надя одна ее поднимала. Ох, и хлебнула она горюшка! Деревня-то наша - что большая семья, кто-то помогал, но и языки злые тоже имеются. Шептались бабы у колодца, кости перемывали. А Надя молчала. Работала от зари до зари. На ферме отпашет, потом в огород, потом к дочке.
Только платок тот цветастый она берегла пуще глаза. Никогда не надевала больше, в сундуке держала. Словно похоронила там свою девичью мечту.
Шли годы. Полинка росла красавицей, в мать пошла, только взгляд серьезный, не по годам взрослый. А вот Надино здоровье стало сдавать. Тяжелый труд да тоска непроглядная сделали свое дело. Начала она таять на глазах, как свечка восковая.
Я к ней каждый день ходила: уколы делала, компрессы меняла, всё надеялась хоть немного жизнь в ней удержать. Да только вижу - уходит моя Наденька. В один из таких вечеров, когда за окном уже снег кружил, позвала она Полину к кровати. Девушке тогда уж восемнадцать минуло. Надя достала из-под подушки тот самый платок, погладила его слабеющей рукой и отдала дочери. И рассказала всё. Всю правду, без утайки. Не со зла, а чтобы знала девочка, чья кровь в ней течет.
К утру Нади не стало... Хоронили всем селом.
Давно это было, лет двадцать с лишним назад, в соседней Сосновке. Деревенька та от нашего Заречья меньше трех километров за лесом. Я туда по молодости часто пешком с чемоданчиком своим бегала, если кто захворает.
Жила там Наденька. Ох, и светлая была девка! Работала она дояркой на местной ферме. Бывало, зайдешь к ней на двор, а от нее всегда парным молоком пахнет, сеном свежим да солнцем. Руки у нее от работы вечно шершавые были, красные, а сама смеется, глаза васильковые так и горят.
И вот прислали к нам в район студентов из института, на практику. Приехал в Сосновку паренек, Кирилл звали. Поначалу как не в своей тарелке был: сапоги резиновые надевать не умел, от коров шарахался, бледный ходил, как поганка. А Надя наша над ним по-доброму посмеивалась, да всё помогала. То ведро поднесет, то покажет, как вилами правильно орудовать, чтобы спину не сорвать.
Вот так, слово за слово, и сошлись они. Идут, бывало, вечером вдоль берега реки, он ей что-то рассказывает, руками размахивает, а она смотрит на него так, будто он ей всю вселенную подарил.
Перед отъездом своим Кирилл купил в райцентре Наде подарок. Платок цветастый, с крупными красными розами да зеленой бахромой. Накинул ей на плечи, обнял при всех. Надя тогда аж расцвела вся. Для нее этот платок не просто тряпицей стал, а самым настоящим сокровищем. Символом, понимаете? Верила она, глупая, что любовь их всякую разлуку выдержит.
Лето кончилось. Укатил Кирилл в свой город. Надя всё на почту бегала, писем ждала. Первое время приходили весточки, а потом - как отрезало. Ни строчки.
Пришла она ко мне глубокой осенью. Села на кушетку, лицо белее мела, пальцы край того самого платка комкают.
- Валентина Семёновна, - шепчет, а слезы крупные, как горошины, так молча по щекам и катятся, - я ведь ребеночка жду.
Батюшки! Сердце у меня в пятки ушло. Обняла я ее тогда за плечи худенькие, к халату своему прижала и просто по спине гладила, пока она не выплакала самое первое, самое горькое.
Написала Надя Кириллу письмо, всё как на духу рассказала. Ответа нет. Тогда собрала она волю в кулак, надела лучшее свое платье, повязала тот самый платок и поехала к нему. Нашла дом, адрес которого он ей оставлял.
Как она потом рассказывала, вышел Кирилл. Посмотрел на нее, на живот ее округлившийся, и глаза у него забегали. Испугался парень. Слаб человек оказался. Начал лепетать, что, мол, знать не знает, чей это ребенок, что не готов он жизнь свою рушить. Родители его из-за спины вышли, тоже губы поджали: «Нечего нам тут чужие грехи приписывать».
Вернулась Надя чернее тучи. Заперлась в избе и неделю не выходила.
А весной родилась Полиночка. Девочка крепенькая, горластая. Надя одна ее поднимала. Ох, и хлебнула она горюшка! Деревня-то наша - что большая семья, кто-то помогал, но и языки злые тоже имеются. Шептались бабы у колодца, кости перемывали. А Надя молчала. Работала от зари до зари. На ферме отпашет, потом в огород, потом к дочке.
Только платок тот цветастый она берегла пуще глаза. Никогда не надевала больше, в сундуке держала. Словно похоронила там свою девичью мечту.
Шли годы. Полинка росла красавицей, в мать пошла, только взгляд серьезный, не по годам взрослый. А вот Надино здоровье стало сдавать. Тяжелый труд да тоска непроглядная сделали свое дело. Начала она таять на глазах, как свечка восковая.
Я к ней каждый день ходила: уколы делала, компрессы меняла, всё надеялась хоть немного жизнь в ней удержать. Да только вижу - уходит моя Наденька. В один из таких вечеров, когда за окном уже снег кружил, позвала она Полину к кровати. Девушке тогда уж восемнадцать минуло. Надя достала из-под подушки тот самый платок, погладила его слабеющей рукой и отдала дочери. И рассказала всё. Всю правду, без утайки. Не со зла, а чтобы знала девочка, чья кровь в ней течет.
К утру Нади не стало... Хоронили всем селом.