24.06.2026 10:06
ЖЕНСКАЯ ДОЛЯ Было это в середине девяностых.
ЖЕНСКАЯ ДОЛЯ
Было это в середине девяностых. Работала у нас в сельпо продавщицей Нина Петровна. Шестьдесят годков ей тогда стукнуло. Женщина статная, голос певучий, а глаза - словно два омута усталых. Магазин для нее был не просто местом, где хлеб да мыло выдают. Это ж ее царство было, спасение ее.
Зайдешь, бывало, к ней за солью. В сельпо пахнет душистым перцем, килькой пряного посола и хозяйственным мылом, что ровными брусочками лежало на нижней полке Нина за прилавком стоит спина прямая, лицо приветливое. Костяшки на старых счетах так и летают: щелк-щелк. Со всеми поговорит, каждого выслушает. Кому слово доброе скажет, кому в долг до пенсии запишет в заветную тетрадочку. Там она была человеком уважаемым, нужным. Вокруг нее жизнь кипела.
А дома… Ох, тяжело об этом говорить, душа не на месте. Дома ждал ее муж, Виктор, да сын взрослый, Пашка.
Виктор, как колхоз рухнул, сдал совсем. Работы постоянной не искал. Сядет, бывало, на крылечке, закурит папиросу, дым пускает и на судьбу жалуется. Выпивал, конечно. Не так чтоб под забором валяться, а так - для тяжести характера. Придет Нина с работы, ноги гудят, спина не разгибается, а он со стула не поднимется. Сидит у пустого стола, ложкой по клеенке стучит: «Давай, мать, собирай ужинать, хозяин голодный».
И Пашка, сынок единственный. Тридцать пять лет мужику, а он все при мамке. Перебьется случайным заработком, принесет копейку в дом, бросит на стол и снова на неделю пропадет с дружками, или дома на диване лежит, в потолок смотрит. Семью заводить и не думал. Зачем? Мамка и обстирает, и накормит, и печь истопит.
Смотрела я на них, бывало, и думала: сколько же мы, бабы, на себе тащить готовы, лишь бы иллюзию семьи сохранить? Ведь жили они не душа в душу, а так - как соседи чужие под одной крышей. Никто и словечка теплого не скажет, не поинтересуется: "Жива ли ты, мать, после работы-то, не гудят ли ноги? Принимали ее заботу как должное, словно она не живой человек, а приложение к плите и корыту.
И ведь советовали ей соседки, и я грешным делом говорила: «Нин, ну что ты перед ними скачешь? Пускай сами себе картошки наварят, мужики ведь здоровые!» А она только отмахнется, перебирая бахрому на скатерти: «Поздно уж, Семёновна, что-то менять. Мой крест, мне и нести».
Но жизнь - она штука хитрая. Если сам не решаешься узел разрубить, она его так затянет, что дышать нечем станет.
Закрыли тогда сельпо на замок. Товар вывезли, полки опустели. Стала приезжать автолавка раз в неделю.
Иду я как-то мимо, смотрю - стоит Нина у крыльца магазина. Трогает холодный, ржавый замок непослушными пальцами, а по щеке слеза ползет, мутная, горькая. Лишилась она своего спасения.
Осталась Нина Петровна дома. С утра до вечера.
Раньше она в магазин убегала от недовольных взглядов мужа, от равнодушия сына. Там она дышала. А теперь оказалась заперта в четырех стенах с людьми, которым, по сути, до нее и дела не было.
Прошел месяц. Зашла я к ней проведать, тонометр захватила - предлог-то всегда нужен.
Было это в середине девяностых. Работала у нас в сельпо продавщицей Нина Петровна. Шестьдесят годков ей тогда стукнуло. Женщина статная, голос певучий, а глаза - словно два омута усталых. Магазин для нее был не просто местом, где хлеб да мыло выдают. Это ж ее царство было, спасение ее.
Зайдешь, бывало, к ней за солью. В сельпо пахнет душистым перцем, килькой пряного посола и хозяйственным мылом, что ровными брусочками лежало на нижней полке Нина за прилавком стоит спина прямая, лицо приветливое. Костяшки на старых счетах так и летают: щелк-щелк. Со всеми поговорит, каждого выслушает. Кому слово доброе скажет, кому в долг до пенсии запишет в заветную тетрадочку. Там она была человеком уважаемым, нужным. Вокруг нее жизнь кипела.
А дома… Ох, тяжело об этом говорить, душа не на месте. Дома ждал ее муж, Виктор, да сын взрослый, Пашка.
Виктор, как колхоз рухнул, сдал совсем. Работы постоянной не искал. Сядет, бывало, на крылечке, закурит папиросу, дым пускает и на судьбу жалуется. Выпивал, конечно. Не так чтоб под забором валяться, а так - для тяжести характера. Придет Нина с работы, ноги гудят, спина не разгибается, а он со стула не поднимется. Сидит у пустого стола, ложкой по клеенке стучит: «Давай, мать, собирай ужинать, хозяин голодный».
И Пашка, сынок единственный. Тридцать пять лет мужику, а он все при мамке. Перебьется случайным заработком, принесет копейку в дом, бросит на стол и снова на неделю пропадет с дружками, или дома на диване лежит, в потолок смотрит. Семью заводить и не думал. Зачем? Мамка и обстирает, и накормит, и печь истопит.
Смотрела я на них, бывало, и думала: сколько же мы, бабы, на себе тащить готовы, лишь бы иллюзию семьи сохранить? Ведь жили они не душа в душу, а так - как соседи чужие под одной крышей. Никто и словечка теплого не скажет, не поинтересуется: "Жива ли ты, мать, после работы-то, не гудят ли ноги? Принимали ее заботу как должное, словно она не живой человек, а приложение к плите и корыту.
И ведь советовали ей соседки, и я грешным делом говорила: «Нин, ну что ты перед ними скачешь? Пускай сами себе картошки наварят, мужики ведь здоровые!» А она только отмахнется, перебирая бахрому на скатерти: «Поздно уж, Семёновна, что-то менять. Мой крест, мне и нести».
Но жизнь - она штука хитрая. Если сам не решаешься узел разрубить, она его так затянет, что дышать нечем станет.
Закрыли тогда сельпо на замок. Товар вывезли, полки опустели. Стала приезжать автолавка раз в неделю.
Иду я как-то мимо, смотрю - стоит Нина у крыльца магазина. Трогает холодный, ржавый замок непослушными пальцами, а по щеке слеза ползет, мутная, горькая. Лишилась она своего спасения.
Осталась Нина Петровна дома. С утра до вечера.
Раньше она в магазин убегала от недовольных взглядов мужа, от равнодушия сына. Там она дышала. А теперь оказалась заперта в четырех стенах с людьми, которым, по сути, до нее и дела не было.
Прошел месяц. Зашла я к ней проведать, тонометр захватила - предлог-то всегда нужен.