Нашел свои письма, которые писал в восемнадцать лет.

Нашел свои письма, которые писал в восемнадцать лет. И мне стало стыдно. И тепло одновременно.
Мама попросила помочь ей переставить шкаф. Обычное дело.
— Андрюш, отодвинем немного, за ним пыльно, — сказала она. — Только сначала коробку достань, а то упадет.
На шкафу стояла старая коробка из-под обуви. Картонная, серая, с надписью «Скороход». Перевязанная обычной бельевой веревкой. Я её помню с детства, но никогда не открывал. Думал, там какие-то квитанции или старая ветошь.
Снял, поставил на стол, развязал. А там — письма. Аккуратная стопка. Перетянутая резинкой. Конверты с треугольным штампом «Солдатское» и с обычными марками. Все адреса написаны моей рукой. Моей, восемнадцатилетней. Кривой, торопливой.
— Ой, ты это нашел, — сказала мама с кухни. — А я думала, потерялись. Это ты мне из армии писал.
Мне было восемнадцать, когда меня забрали. Девяносто четвертый год. Часть под Тверью. Телефонов никаких, конечно. Только письма. Нам выдавали конверты без марок, и раз в неделю мы садились в казарме писать домой.
Я тогда писал как будто отписку. Честное слово. Вот сейчас открыл первое попавшееся письмо и читаю. Почерк крупный, буквы прыгают.
«Привет, мама и папа. У меня всё нормально. Кормят хорошо. Служба идёт. Холодно немного. Пришлите носки теплые и сгущенку, если сможете. Андрей. 12.12.94».
И всё. Четыре строчки. На пол-листика. А рядом, в этой же стопке, её ответ. На двух листах в клетку, вырванных из тетради. Мелким, ровным почерком, который я узнаю из тысячи.
Она пишет, что у бабы Зины опять болела нога, что отец починил кран в ванной и теперь не капает, что наш кот Мурзик всё так же спит на моем кресле и никого туда не пускает. Что соседка тетя Валя передаёт привет и ждёт, когда я вернусь. И в конце: «Береги себя, сынок. Мы тебя очень ждём. Целуем. Мама и папа».
Второе моё письмо ещё короче. «Мам, получил посылку. Спасибо. Всё дошло. Носки подошли». Третье — «Не волнуйся, всё хорошо». Я писал так, будто стеснялся сказать что-то настоящее. Будто боялся, что пацаны в казарме засмеют, если увидят, что я скучаю по дому. И поэтому писал сухо, по-солдатски.
А она каждое моё «всё нормально» хранила, как будто это было самое важное письмо в мире. Разглаживала, складывала. На одном конверте я увидел пятно — будто от слезы. Или от чая. Не знаю.
Я сидел на полу возле этого шкафа и перебирал их. Тридцать лет прошло. Я совсем забыл, что писал так скупо. А мама помнила каждую мою строчку. Для меня это было — отписался и забыл. Для неё — это была весточка, что я жив, что всё в порядке. Она ждала почтальона каждый день. Она знала его по имени. Тетя Люба, кажется. Та приносила пенсию и письма.
И я вспомнил, как потом, уже дома, мама как-то обмолвилась:
— А я ведь каждый день к ящику бегала. Думала, вдруг сегодня придёт.
А я тогда отмахнулся. Не придал значения. Молодой был, другие заботы.
Сейчас моему сыну двадцать. Он учится в другом городе. Мы переписываемся в телефоне. Я пишу ему: «Как дела, сын? Как учеба?» А он отвечает: «норм». Или «всё ок». И я злюсь про себя. Думаю, ну что так трудно написать пару слов по-человечески? А потом достал эти свои письма и понял.