Шесть соток На рынке у дома появилась бабушка с рассадой. Каждую весну одна и та же — складной стул, клеёнка на земле,

Шесть соток

На рынке у дома появилась бабушка с рассадой. Каждую весну одна и та же — складной стул, клеёнка на земле, стаканчики с ростками. Помидоры, огурцы, перец, ещё что-то зелёное, тонкое, с бирками на палочках.

Я проходил мимо и остановился. Не потому что нужна рассада — сажать некуда. Остановился из-за запаха. Рассада пахнет влажной землёй и чем-то горьковатым, живым. И от этого запаха меня унесло. Далеко. На тридцать с лишним лет назад. На шесть соток у станции Рябинки, куда мы ездили каждое лето.

У бабушки с дедом была дача. Слово «дача» — это, конечно, громко сказано. Участок шесть соток, как у всех. Домик — одна комната и то, что бабушка называла «верандой», хотя это был просто навес с тремя стенами из фанеры. Туалет на улице. Вода — из колонки на углу. Забор из штакетника, покрашенный зелёной краской, которая каждый год облезала, и каждый год дед красил заново.

Дед получил этот участок от завода в семьдесят каком-то году. Строил домик сам, по выходным, три лета подряд. Мама рассказывала, что он ездил туда на шестичасовой электричке, работал до темноты, возвращался и в понедельник шёл на смену. Когда домик был готов, привёз бабушку, поставил перед крыльцом и сказал: «Ну вот, Валь, принимай». Бабушка посмотрела, обошла вокруг, потрогала стену и сказала: «Крыльцо кривое».

Дед обиделся на полдня.

Крыльцо действительно было кривое. Левая ступенька чуть выше правой, перила с наклоном. Оно так и осталось кривым все тридцать лет. Но к нему привыкли, как привыкают к родинке на лице — не замечаешь, а без неё было бы чужое.

Бабушка была главной на этих шести сотках. Дед строил, чинил, копал — но командовала она. У неё в тетрадке был план участка, нарисованный от руки, каждая грядка обозначена и подписана. Помидоры — слева от дорожки. Огурцы — справа, вдоль забора. Картошка — в дальнем углу. Клубника — под забором, на солнечной стороне. А вдоль тропинки к калитке — цветы. Флоксы, бархатцы, ещё какие-то, названий которых я не знал.

Цветы были единственным на участке, что нельзя было съесть. Дед каждую весну предлагал посадить на их месте что-нибудь полезное. Бабушка каждую весну отвечала одно и то же: «Польза — это не только то, что можно съесть, Коля». Дед не спорил. Он вообще с ней спорил редко. Не потому что боялся — потому что знал, что она права.

Когда вечером флоксы начинали пахнуть — густо, сладко, так, что запах доходил до крыльца, — бабушка говорила: «Вот. А ты — картошку». Дед усмехался и закуривал свою «Приму».

Меня отправляли туда на лето. В детстве это было счастьем. Я бегал босиком по тропинкам, ел клубнику с куста — грязную, тёплую, ни с чем не сравнимую. Ловил кузнечиков. Строил шалаши из веток в углу за малиной. Помогал деду — подавал гвозди, держал доски, мешал раствор в ведре палкой. Дед говорил: «Помощник растёт». Я гордился. Мне казалось, что я правда помогаю.

Вечерами сидели на кривом крыльце. Бабушка выносила чай и сушки. Дед курил. Пахло дымом, землёй и флоксами. Комары звенели. Дед отмахивался газетой. Бабушка говорила мне: «Накинь кофту». Я не хотел кофту. Она приносила всё равно. И я надевал, потому что вечером действительно холодало, а признавать это вслух не хотелось.