В ДЕРЕВНЕ НАД НЕЙ ВСЮ ЖИЗНЬ СМЕЯЛИСЬ И НЕ ПРИНИМАЛИ ВСЕРЬЁЗ.

В ДЕРЕВНЕ НАД НЕЙ ВСЮ ЖИЗНЬ СМЕЯЛИСЬ И НЕ ПРИНИМАЛИ ВСЕРЬЁЗ. НО ОДНА БЕДА ЗАСТАВИЛА ВСЕХ ПОНЯТЬ, КАК ОНИ ОШИБАЛИСЬ
В нашем Заречье Акулину знали все. Я-то её со школы помню, на моих глазах девка выросла. Отца её, Ефима Петровича, знала ещё крепким, статным мужиком, что за любую работу брался. Да только потом беда его подкосила - отнялись ноги после тяжелой болезни. Целыми днями сидел он теперь у окошка, смотрел на пыльную дорогу да вздыхал тяжко.
Избенка их стояла чуть поодаль от соседских, за старым яблоневым садом. Акулина к той поре уже взрослой женщиной стала, и все заботы о немощном отце на её плечи легли. И ведь вот какое дело, милые мои... Грех сказать, но многие в деревне её за глаза дурочкой кликали. Блаженной.
А она, знай себе, не спорит: и печь истопит, и воды из колодца натаскает, и картошки наварит, а чтобы копейку какую в дом принести, людям помогала. Кому огород прополоть, кому дрова в поленницу сложить.
Идет, бывало, она по улице. На улице весна, распутица. А на ней куртка старая, ветром продуваемая, да сапоги резиновые. И сапоги-то разные! Один синий, другой черный, да на размер больше.
Крикнет ей кто-нибудь от калитки:
- Акулина, ты что ж опять в сапогах разных по деревне шагаешь? Людей смешишь!
А она остановится, улыбнется так кротко, глаза светлые прищурит:
- Да что вы, теть Нин. Один мне соседка дала, а второй на чердаке старый нашёлся. Зато не дырявые, ноги в тепле.
И пойдет дальше, ведрами поскрипывая.
Мальчишки деревенские, ох и бедовые они в том возрасте, иногда специально её дразнили. То ведро пустое за забор спрячут, то велосипед её старенький, на котором она в сельпо ездила, переставят. Или крикнут вслед обидное что-то.
У меня, бывало, сердце в пятки уходит, когда такое вижу. Выскочу на крыльцо медпункта, прикрикну на сорванцов, чтоб неповадно было. А Акулина меня за рукав халата дернет легонько.
Она ведь никогда не сердилась. Повернется к пацанятам и скажет тихо:
- Не надо, ребята. Вы же хорошие. Вам потом самим совестно будет на себя в зеркало смотреть.
И ведь, знаете, милые мои, замолкали они. Стоят, носами шмыгают, глаза в землю прячут. Чувствовали, видать, что нельзя такую доброту обижать.
Была у Акулины одна странность, которую многие за глупость принимали. Она никому, вот совсем никому не желала плохого. Даже тем, кто её обижал злым словом.
В ту весну приехал к нам в Заречье новый зоотехник. Сергей его звали. Парнишка молодой, лет двадцати пяти, только после учебы. Поселился он в избе старой, что возле магазина стояла.
Первое время он всё диву давался, как наши бабы да мужики к Акулине относятся. Всё присматривался к ней.
И вот однажды, теплым таким майским вечером, когда черемуха цвела так, что от запаха голова кружилась, увидел он её. Сидела Акулина на лавочке у старого бревенчатого сельского клуба. Сидела и держала в руках потрёпанную книжку.
Сергей подошел, сел рядом на прогретые за день доски.
- Что читаешь? - спрашивает.
Акулина глаза от страниц оторвала, посмотрела на него.
- Про моря, - говорит.
- Ты море когда-нибудь видела?
Она головой покачала и улыбнулась.
- Нет. Но если закрыть глаза и хорошо представить, то почти видела. Я даже знаю, как оно шумит.
Слово за слово, и Акулина, которая обычно больше помалкивала, вдруг начала ему рассказывать. Да так складно! Про страны далёкие, про корабли, про то, как люди живут за тысячи километров от нашего Заречья.
Оказалось, читала она много. Книги старые ей люди отдавали, кто на растопку хотел пустить, а некоторые она в библиотеке нашей брала.
- Знаешь, Сергей, - сказала она тогда, глядя на закатное небо. - Я думаю, человек должен обязательно хоть иногда мечтать о том, чего никогда не увидит. Иначе он как дерево без веток. Стоит, а птицам на него не сесть.
Сергей даже опешил.