Моё Первое сентября началось не с будильника, а с ощущения, что на мою голову пытаются приземлиться два белых лебедя.

Моё Первое сентября началось не с будильника, а с ощущения, что на мою голову пытаются приземлиться два белых лебедя. Это мама завязывала мне банты.
— Не вертись! — командовала мама, затягивая узлы так туго, что мои брови устремились к затылку, придав лицу выражение вечного философского изумления. Это очень пригодилось позже, когда мне показали учебник математики.
Затем наступил этап «Экипировка». На меня надели колготки. Те самые — советско-бесконечные, в рубчик, которые имеют свойство собираться в гармошку на щиколотках и коленях одновременно. Сверху водрузили форму с фартуком, лямки которого постоянно спадали, превращая меня в маленького парашютиста, чей купол еще не раскрылся.
На школьном дворе царил хаос. Сотни таких же испуганных детей, замурованных в костюмы на вырост, и их родители, вооруженные фотоаппаратами «Зенит» и взглядами, полными надежды и сочувствия. Нас выстроили в линейку. Мой класс назывался «1-Б». Я стояла, вцепившись в букет, и чувствовала, как рюкзак за спиной начинает медленно, но верно тянуть меня к земле.
Рюкзак — огромный, кожаный, с изображением какой-то подозрительно веселой белки. Внутри лежали: букварь, пенал величиной с чемодан и сухпаек из трех яблок. Центр тяжести был нарушен катастрофически. Когда директор начала речь о «светлом пути к знаниям», я поняла, что мой путь сейчас закончится горизонтально.
В какой-то момент я решила поправить сползающий бант, отпустила одну руку от гладиолусов, и в этот миг рюкзак победил. Я медленно, как в замедленной съемке, начала заваливаться назад. Гладиолусы, как мачты тонущего корабля, последними скрылись из вида. Я лежала на рюкзаке, как перевернутая черепаха, беспомощно дрыгая ногами в колготках в рубчик, а сверху меня прикрывал мой же букет.
Ко мне подскочил мальчик с соседнего ряда — Вовка. Он был в пиджаке, рукава которого полностью скрывали его кисти, отчего казалось, что он собирается танцевать лезгинку.
— Ты чего, спишь? — шепотом спросил он.
— Нет, — буркнула я из-под цветов, — я в засаде. Помоги встать, а то я белку на ранце раздавлю.
Вовка героически потянул меня за руку. В процессе спасательной операции мой левый бант окончательно отклеился от реальности и съехал на ухо. В таком виде — в одном банте, с помятыми гладиолусами и пыльной спиной — я наконец вошла в класс.
Учительница, Алевтина Петровна,попыталась навести порядок.
— Садитесь, дети! Сегодня — ваш первый день знаний! — провозгласила она.
Я села за парту с тем самым Вовкой. Он тут же достал из пенала ластик со вкусом клубники и предложил его укусить. Это был первый важный урок школьной жизни: не всё, что вкусно пахнет, является едой.
Первый урок пролетел в тумане. Нам рассказывали, что школа — наш второй дом. Я огляделась: дома у меня не было столько мела и таких неудобных стульев. В середине урока я подняла руку.
— Да, — Алевтина Петровна улыбнулась мне, ожидая вопроса о Грамматике или Чистописании.
— А когда мы будем спать? В садике был тихий час.
Класс замер. Алевтина Петровна вздохнула так, будто поняла: ближайшие четыре года с «1-Б» будут долгими.
— Спим мы дома, — ответила она. — А здесь мы грызем гранит науки.
Вовка посмотрел на меня с ужасом:
— У них тут даже нормальной еды нет, одни камни едят! Пошли отсюда?
Домой я возвращалась как герой после затяжного сражения. Один бант в кармане, коленка в зеленке, лицо в клубничном ластике, а в голове — четкое осознание: если это только первый день из ближайших десяти лет, то мне определенно понадобится рюкзак побольше. И, возможно, каска вместо бантов.
Мама встретила меня на пороге:
— Ну как, доченька? Понравилось? Что нового узнала?
Я серьезно посмотрела на неё, поправила сползающие колготки и сказала:
— Завтра не пойду.
Но, конечно, я пошла. Ведь у Вовки еще оставался ластик со вкусом ананаса, а у меня — неистребимое желание выяснить, куда же всё-таки девается мел, когда учительница на него не смотрит.