Счастье в лотерею.

Счастье в лотерею. Сказка. Часть первая.
 
В старые времена, когда Городская ярмарка ещё собирала людей со всех дорог Империи, старики любили повторять, что на рыночном прилавке можно однажды увидеть всё: северный мёд, южные клинки, восточные ткани, морские безделушки, лекарство от грусти, средство от лени и даже такого петуха, который, по словам хозяина, умел будить не только людей, но и совесть.

Одного лишь товара там всё-таки не продавали — счастья, потому что счастье, как хороший ветер, приходит само и в мешок не кладётся.

Но были люди, державшиеся иного мнения. Одной из них была странница Мотя, жившая на западной окраине Города, там, где последние дома уже косились на лес, а лес, в свою очередь, делал вид, будто ничего подозрительного в этих домах не замечает.

По вечерам Мотя сидела у окна и вышивала портрет своей кошки Да-ны. Настоящая Да-на была тоща, черна и сердита настолько, что ребятишки спорили: кошка это или ночь, которой приделали усы. Зато на вышивке сидела вовсе другая Да-на — важная, круглая, с бархатной подушкой под лапами, камином за спиной и таким видом, будто всю жизнь питалась сметаной, сливками и чужим уважением.

Когда портрет был закончен, Мотя поставила на ярмарке небольшой шатёр, повесила над входом вывеску «Счастье в лотерею», а ниже вывела красивыми буквами: «Все собранные деньги будут переданы доблестным латникам Западной заставы Империи».

У входа лежал портрет Да-ны. Народ остановился, пригляделся и загудел весело:
— Хорош котяра!
— Не котяра, а целый начальник над мышами!
— Этому бы коту ещё мундир, и он сам заставу охранять пойдёт!
Мотя кланялась, улыбалась и выкрикивала так ласково, что у людей кошельки сами начинали ерзать в карманах:
— Один счастливец получит портрет Да-ны! А деньги — нашим латникам, соколики! Счастье добрых людей не забывает!

Покупали билеты быстро. Кто один — ради доброго дела. Кто три — потому что доброе дело лучше делать с запасом. Кто десять — потому что счастье, как уверял один лавочник, существо пугливое и к одному билетику может не подойти.

Среди покупателей стоял небогатый Сапожник. Он долго убеждал себя, что портрет ему вовсе не нужен, что деньги лежат на инструменты сыну, что кошки у него дома и так хватает — соседская каждую ночь по крыше ходит. Потом посмотрел на вышитую упитанную Да-ну, вздохнул и сказал:
— Один билет. Ради латников. А уж если счастье само пристанет — не прогонять же его сапогом.

Сосед толкнул его локтем:
— Гляди, мастер, не выиграй кота, который ест больше заказчика.
— Ничего, — ответил Сапожник. — Зато молчит больше заказчика.

К вечеру Мотя вынесла расписной короб, потрясла его так долго, будто внутри сидели не билетики, а маленькие упрямые черти, и наконец вытянула один.
— Счастье сегодня улыбнулось... Сапожнику!
Толпа радостно загудела. Сапожник покраснел, снял шапку, получил портрет и прошептал:
— Вот моим домашним счастье прибудет.

И тут ярмарочная толпа сама собой расступилась. Не потому, что её разгоняли, а потому что всякий торговый человек узнавал походку городского Мытаря: медленную, ровную и такую неприятно точную, будто он считал не шаги, а чужие недоимки. За ним шли четверо городских стражников.

Мытарь остановился перед шатром, открыл кожаную книгу и сказал спокойно:
— Странница Мотя, прошу представить книгу пожертвований, разрешение городского Совета на проведение лотереи и собранные средства.
— Какую ещё книгу? — спросила Мотя, всё ещё улыбаясь, но уже тонко, как иголка.
— Ту самую, в которой честные сборы становятся честными записями, — ответил Мытарь.
Мотя молча указала на деревянный ларец. Стражник открыл крышку.

Ларец был пуст.
Совершенно пуст.

Толпа ахнула так дружно, что даже торговец квасом пролил кружку себе на сапоги. Стражники осмотрели шатёр, заглянули под стол, в короб с билетами, под лавку и даже за портретное место на стене. Денег нигде не было.

Часть вторая дальше.
.