"Горе не лечат.

"Горе не лечат. Горе слушают — чтобы оно смогло рассказать себя до конца". Как же мне хорошо легли на душу эти слова Поль-Клода Ракамье (спасибо Ксении Канской за их цитирование). Горе - не болезнь, это сложная работа души по принятию тех утрат, которые постигают нас на жизненном пути. По отпусканию того, что уже ушло, но с чем наша душа еще связана незримой нитью, не давая двигаться дальше. Оно - измерение той ценности, которой обладало утраченное. Но для всего этого горе должно обрести голос; немая, молчащая боль - одно из самых тяжелых испытаний для нашей души.

Как-то раз мой психотерапевт, когда я рассказал ей об одной из своих свежих утрат, сказала: «Эта утрата, похоже, поднимает в тебе все слои психики, начиная с самых ранних». Наше горе многозвучно, в нем часто начинают звучать отголоски тех потерь, которые уже были раньше, и которые не получилось рассказать, прожить до конца. Поэтому оно бывает таким тяжелым - это не одна история, а множество, наш путь на Земле - в первую очередь путь утрат и опыт их переживания, из которого рождается наша сложность. Берег, полный обломков разбившихся о рифы и затонувших кораблей, в которых далеко не все погибшие оплаканы и похоронены.

Горевание - не только истории, но и разные чувства, сопровождающие утрату. Это сама боль от разрыва связи, гнев и злость, обида, тоска, всплески теплых и радостных воспоминаний, грезы о том, как могло бы быть иначе, иногда и чувство вины, и зависть к тем, кому сейчас хорошо, и периоды облегчения и светлой печали, сменяющиеся новой волной трудных переживаний, пока идет эта работа горя. И все эти чувства тоже хотят быть озвученными - и услышанными.

Горевание не любит спешки. Оно само по себе замедляет восприятие течения времени, мучительно растягивая его. Ему нужно время и место, и поэтому так сложно его прожить в суете, когда не выделяешь для него хоть сколько-то времени. Время, которое нужно для рассказа. И вот тут главное - для рассказа кому?

У горя - два слушателя. Один - мы сами себе. Ощущающие тяжесть в груди, скрученный жгут в животе, комок горечи в горле, сдавленное рыдание, слезы в глазах, ломоту в теле. Хочется подгонять, хочется быстрее проскочить, достичь псевдоосознанного смирения-принятия, «я уже все принял и отпустил», но вот почему тело по-прежнему такое, и чувств как таковых еще нет? Или хочется заглушить алкоголем или отвлечься, чтобы не слушать рассказчика, потому что больно. Но если мы не готовы слушать свое горе - его рассказ не услышит больше никто... Есть много разных метафор для человека, уединяющегося в горе, чтобы услышать его, я люблю образ пещеры или глубины океана. Но одного слушателя - мало.

Нужен кто-то извне. Тот, кто тоже не торопит. Кто слушает, задает иногда вопросы. Не отворачивается от нас. Не устает, слушает столько, сколько нужно, даже если рассказ идет кругами. Это может быть не один конкретный человек, этот Слушатель может быть растворен во многих (ведь разве есть люди, которые способны в одиночку вместить в себя всё-всё наше горе?). Рассказывая, мы ищем слова - те, которые наиболее точно отражают то, что мы переживаем. Слова придают форму страданию. Мы даем ему имена, «прощай» можно сказать только тому, что обрело форму и имя, а не осталось бесформенной болью. Сказать прощай, похоронить, и повернуться дальше, навстречу жизни. Там тоже есть слушатели, там есть Другие, которые могут снова зажечь в нас желание жить. Сказать «прощай» не значит обесценить то, с чем мы прощаемся, нет, это как раз увековечить как опыт - увиденный и расказанный самому себе.

Илья Латыпов