«Гренобль».

«Гренобль».
Мало сегодня кто помнит, что это было такое. Молодёжь может и не догадывается от куда это название эдакое заграничное. Я расскажу вам одну историю.
Народец у нас в Димитровграде — бывшем Мелекессе — до заграничных слов всегда был ох какой поддатливый. Вот взять Старый город, середину семидесятых того самого прошлого, советского века. Бежит автобус-девятка, пылит по ухабам, упирается в самый тупик на улице Тараканова, а кондукторша кричит на весь салон: «Конечная! Гренобль!». Какой, к лешему, Гренобль? Откуда тут, на окраине, французские Альпы? А просто в шестьдесят восьмом году, когда там Олимпиада зимняя шла, мужики возьми да и окрести пивную будку на углу этим чудным словом. Будки той деревянной уж более полувека как нету, палисадники частные всё сожрали, а имя — вишь ты, присохло. Намертво.
В те года мы на улице Тухачевского жили, в старом-старом, покосившемся домишке. Отец мой тогда совсем еще молодой был, смуглый, цыганистый, шевелюра — черные кудри кольцами. Только вот беда: ноги у него полностью не было, по самый не балуйся была оттяпана. Ходил он на огромном таком, тяжеленном протезе. Как шагнет по сухой, нагретой солнцем земле — аж ухает под ним. Тяжело ему было, страсть. А мне, малому, хоть бы хны. Для меня отец великаном казался, самым сильным на свете человеком.
Летом, в самые жаркие, знойные дни, когда воздух над дорогой аж дрожит от духоты, отец сажал меня к себе на загривок. Я ручонками в его жесткие черные кудри вцеплюсь, коленками шею сожму и плыву над улицей. Протез этот его отцовский снизу: шмяк... хрясь... шмяк... хрясь.... Земля дрожит, а мне не боязно. Одно слово — за отцом как за каменной стеной.
Шли мы завсегда в одно место — к железным воротам «Сельхозтехники» на Тараканова. Сейчас там, говорят, металлолом принимают, а тогда гудело предприятие, трактора совхозные да комбайны чинили. Как смена кончится — из ворот лавиной валят мужики: слесаря, мотористы, сварщики. Все в мазуте, злые от усталости, потные. И прямиком к пивной будке, жажду залить.
Увидят отца на его протезе, да ещё и со мной на шее — расступаются уважительно, приветствуют. Заваливаем внутрь. Двери настежь, окна распахнуты, ветерком обдает. Никакого тебе табачного кумара — свежо, шумно, кружки стеклянные тяжело так звенят: дзынь-дзынь. Мужики хохочут, байки травят, жизнь, в общем, бьет ключом.
Отец меня с шеи аккуратно ссадит и у стены пристроит. Там батареи отопительные шли, закрытые деревянным настилом. Летом они, понятно, холодные, но короб этот — чистый трон. Я туда с ногами заберусь, усядусь, и получается, что я выше всех. Взрослые мужики вокруг круглых столов стоят, пиво дуют, а я сижу как барин.
И тут отец ставит передо мной мой законный обед. Бутылку лимонада — шипучего, аж в нос бьет, и половинку серого хлеба, а на ней — котлета. Горячая, сочная, за копейку из общепита, с чесночным душком. Господи, да ничего вкуснее я в своей жизни больше не ел! Жуешь эту котлету, лимонадом колючим запиваешь, смотришь на отца, а он улыбается своими белыми зубами... И такая на душе теплынь разливается, такая сила. Думаешь: пока Батя со мной, пока он на своём протезе шагает — ничего мне в этой жизни не страшно. Вообще ничего.
Уже нет того «Гренобля», и отцовский протез отшагал свое уже давным-давно. А вот поди ж ты: услышу где по радио про Францию эту, про курорты ихние, а перед глазами не горы со снегом. Перед глазами — знойный мелекесский день, черные отцовские кудри под пальцами, вкус той самой чесночной котлеты на корочке и тяжелый, честный шаг моего отца.
Мужики, земляки димитровградские! Может, помнит кто ту пивнушку у рембазы? Или отцы ваши туда захаживали за кружкой пива? Напишите, не поленитесь. Это ведь жизнь была, о которой иногда за хлопотами и вспомнить некогда.

Автор: Владимир Володин