Перед старым, могучим дубом стоит чёткая металлическая табличка, приваренная к железному штырю.

Перед старым, могучим дубом стоит чёткая металлическая табличка, приваренная к железному штырю. На ней мастеровой рукой аккуратно выбиты прочные буквы, которые отлично видны и сегодня.
Смысл на этой табличке написан простой и важный: этот огромный дуб был высажен маленьким жёлудем в самый первый день мира — девятого мая сорок пятого года. Посадил его Григорий Иванович Бусел.
В инструментальном цеху Химмаша, где Григорий Иванович честно отработал всю жизнь, плохую вещь сделать не могли. Да и делали эту табличку люди, которые лично знали и глубоко уважали Григория Ивановича. Он был из тех людей, на которых, как на дубовых сваях, держалась вся наша послевоенная жизнь. Честный, упрямый, с тяжелым взглядом и партийным билетом у самого сердца. Городской депутат, фронтовик, коммунист.
Жил он в девятнадцатой квартире на пятом этаже. А на первом этаже, в первой квартире, жила наша семья. Нас у родителей было пятеро, но на тот момент, о котором я хочу рассказать, нас было пока ещё только трое. Родители наши — оба инвалиды. Мама без одной ноги. А у отца не было обеих ног, левой руки по локоть, а на правой руке не было пальцев. Они оба сорок девятого года рождения, войны не застали, родились уже после неё. Но судьба вот так жестоко обошлась с ними в мирное время. Как они справлялись, как поднимали нас — одним им только и известно. Всё у нас в первом подъезде было на виду, как и во всём доме, как и во всей стране в советское время. Соседи ходили друг к другу в гости, никто дверей не закрывал.
Григорий Иванович часто приходил к нам. Он приносил нам, ребятишкам, деревянные кубики, ромбы да пирамидки, выточенные на том же Химмаше. Никакого «Лего» тогда и в помине не знали, но из этих пахнущих стружкой химмашевских брусков мы строили целые замки. Григорий Иванович садился на корточки, смотрел, как растут наши деревянные города, и в жестких глазах его появлялось что-то совсем тихое, домашнее, родное.
Вы просто не представляете, какие замечательные, фантастические сооружения можно было построить из этих кубиков, ромбиков и пирамидок! На самом деле это были не просто деревяшки — это были рыцарские замки, сказочные терема, неприступные крепостные стены. В этих крепостях мы прятали солдатиков, а потом устраивали целые баталии. Садились с братом друг напротив друга по разные стороны комнаты: он строил свою крепость, я — свою. Мама купила нам пистолеты с присосками за 70 копеек. И вот мы шмаляли из них друг в друга, целились прямо в эти деревянные стены, с треском вышибая кубики и ромбы, разрушая чужие замки. А ещё мы как-то на дверях нарисовали шариковой ручкой мишени и стреляли по ним. Стреляли, надо сказать, очень плохо, то и дело мазали. И вот помню, зашёл Григорий Иванович, посмотрел на это дело, взял наш пистолет с присоской, прицелился и — шлёп! Присоска намертво влипла прямо в самую десятку. Мы так все и обалдели. Всё-таки стрелять старый ветеран мог, и мог стрелять очень неплохо даже из такого детского пистолетика. Это была такая замечательная, захватывающая игра, что нынешние дети, мне кажется, этого сейчас даже не поймут.
Но бывало во дворе и по-другому. Отец мой часто сидел у подъезда на свежем воздухе. Собирались соседи, такие же мужики, играли в шахматы. Ну и выпивали, конечно, чего греха таить — бывало, что отец выпивал из-за тяжелых моральных переживаний, из-за обрушившегося на него горя, когда лишился руки и ног.
В один из дней Григорий Иванович застал отца у крыльца с недопитой бутылкой водки. Видимо, Бусел был уже совсем на взводе, не выдержал. Лицо его стало белым, как известь. Он не стал ругаться напоказ. Он просто молча вырвал бутылку из отцовской руки и с маху закинул её глубоко под крыльцо подъезда. А отцу высказал всё, что думал, прямо в глаза:
— Ты что же это делаешь? — глухо, со страшным нажимом стыдил он
Показать полностью...