За чашечкой кофе в кафе с интересным названием «Брехаловка».

За чашечкой кофе в кафе с интересным названием «Брехаловка».

Не подумайте, здесь не брешут. Вернее, если и пускают пыль в глаза, то с таким природным артистизмом, что сам процесс разговора давно стал важнее всего. Такие места существуют не ради кофе, хотя варят его здесь отменно. Сюда приходят ради человеческого общения, которое легко перекидывается с одного стола на другой.

Кофе крепкий. Море находится достаточно близко, чтобы иногда вмешиваться в гул голосов запахом выброшенных на берег водорослей и мокрой гальки. Слева от меня двое мужчин горячо делят какую-то невидимую истину. Сухой, резкий щелчок костяшек о деревянную доску нард ставит безапелляционную точку в их партии. Секундная пауза — и вот уже человек за соседним столиком, полуобернувшись, бросает реплику кому-то через несколько метров.

В голове крутятся обрывки сегодняшнего дня, начиная с того момента, когда тяжеловесная тень Ботанического сада обрушилась на плечи спасительной прохладой. Пахнет тёмной землёй и влагой, которую крепко держат широкие листья. Огромные ветви сдерживают зной, пропуская южное солнце лишь скользящими пятнами. Возле одного из исполинских стволов я надолго остановился. Его грубая, бугристая кора давала совершенно телесное ощущение огромного, неповоротливого времени. Возраста, рядом с которым человеческая жизнь сжимается до случайного короткого эпизода.

Затем в памяти возникает совсем другая тишина — Парк Славы. Строгие линии, белый камень, выбитые инициалы. Война здесь всё ещё отказывается уходить в исторические архивы. Она живёт в пределах прямой видимости. Эти фамилии на плитах продолжают звучать за вечерними домашними столами, их носят люди, которые прямо сейчас проходят мимо мемориала по своим обычным делам.

Сухум вообще не склонен прятать пережитое. На одной улице взгляд натыкается на старый фасад с осыпающейся лепниной и глубокими повреждениями, по которым читается, как тяжело этому дому достались бои за свободу.

А через несколько кварталов под ноги ложится гладкая плитка набережной Диоскуров. Её недавнее обновление выдаёт себя сразу — слишком безупречной геометрией стыков и сухим, звонким звуком шагов. Свет отскакивает от ещё не затёртых поверхностей резко, почти с вызовом. Эта подчёркнутая свежесть пока немного спорит с обветренным, шероховатым характером остального Сухума, но так ему идёт.

Чуть дальше, у набережной Махаджиров, в лицо вдруг летят холодные брызги. Бронзовые «Грифоны» с гулом гонят тугие струи воды. Резкий, дробный шум фонтана окончательно смывает мемориальное оцепенение и возвращает слух к сегодняшней минуте.

Перебирая в уме прошедшие часы, я замечаю, что раз за разом возвращаюсь мыслями к нескольким коротким встречам. В поездках у меня есть привычка сливаться с фоном, смотреть на город со стороны. Но в Сухуме незнакомые люди сами сокращают дистанцию.

Утром девушка перехватила тяжёлую сумку у пожилого мужчины быстрее, чем он успел поставить её на землю для передышки. Днём, когда я на секунду замер на перекрёстке, пытаясь сориентироваться, случайный прохожий просто остановился и махнул рукой в нужную сторону, словно мы давно условились встретиться на этом углу. Я наблюдал за подобным у причала и в очередях. Кто-то придерживает тугую дверь аптеки перед идущим следом. Кто-то прерывает разговор, заметив чужую растерянность. Никто не стремится демонстративно выказывать благородство — люди просто поступают так, как считают естественным.

Один мой сухумский знакомый когда-то назвал это «святым правилом республики»: относись к другому так, как хотел бы, чтобы относились к тебе. До сегодняшнего дня эти слова казались мне просто красивой формулировкой.

В чашке остался только густой, зернистый осадок. Кофе успел окончательно остыть. За спиной всё так же громко спорят, с сухим стуком бросают зары на исцарапанную доску. На набережной идёт обычный летний вечер. За один день я успел обойти огромную часть Сухума. Но почему-то впервые по-настоящему почувствовал этот город только сейчас.