11.07.2026 06:00
Из воспоминаний Константина Коровина Я проспал. Передо мной Левитан стоит у окна и смотрит во двор, где деревья в мороз
Из воспоминаний Константина Коровина
Я проспал. Передо мной Левитан стоит у окна и смотрит во двор, где деревья в морозном инее.
— Ты проснулся? — спросил он. — Посмотри, какой дворик. Как бы здорово это написать… Все советуют: «Едь в Италию — там станешь художником». Но отчего? Чем пальма лучше ёлки? На вокзалах и в ресторанах везде жалкие пальмы. Странно это…
Левитан редко говорил о живописи впрямую; когда говорили другие, он скучал. Его привлекала только правда природы — то, что писалось с натуры. Жанр его не интересовал. Увидев в пейзаже что‑то настоящее, он спокойно говорил: «Есть правда». Мы, ученики Саврасова, любили уходить за город, в окрестности Москвы, где меньше людей.
Он искал «мотив и настроение», в его работах чувствовалось нечто литературное — заброшенная усадьба, заколоченные ставни, кладбище, грусть заката, одинокая изба — но он не делал на этом театра. Левитан был поэтом русской природы: глубоко влюблённый, весь поглощённый её тайной; его этюды были тонки и восхитительны. И всё же люди в его пейзажах редко появлялись — он сторонился их. Даже в «Аллее осенью» просил моего брата поставить фигуру на скамейке.
Он не был общительным: мало кто его интересовал. С Чеховым он подружился ещё студентом, и Чехов иногда ходил с нами на прогулки.
Левитан жил в грусти и разочаровании. Часто говорил с печалью: художника не любят, он не нужен. «Вот Саврасов — великий художник, и что? Даже дома его не любят. Писателя легче понять, чем художника. Мне советуют писать дачи, поезда, цветы, Москву, а я всё пишу серый день, осень, мелколесье — кому это нужно? Это Россия, не Швейцария. Я не могу с ними говорить. Я умру — ненавижу…»
Он часто впадал в меланхолию и плакал. Искал чтения, которое вызвало бы у него страдание и слёзы, просил читать вместе: «Мы найдём настроение, душе так нужны слёзы…»
Летом Левитан мог лежать на траве весь день и смотреть в небо. «Как всё это странно и страшно, — говорил он. — Как прекрасно небо, и никто не смотрит. Какая тайна — земля и небо. Никто не поймёт этой тайны, как не поймёт смерти. В искусстве есть что‑то небесное — музыка». Мне близко было его созерцание, но плакать я не любил.
— Довольно реветь, — говорил я.
— Константин, я не реву, я �
〰〰〰〰〰〰〰〰〰〰〰Подпишись
⛵️ Душевный причал ⛵
Я проспал. Передо мной Левитан стоит у окна и смотрит во двор, где деревья в морозном инее.
— Ты проснулся? — спросил он. — Посмотри, какой дворик. Как бы здорово это написать… Все советуют: «Едь в Италию — там станешь художником». Но отчего? Чем пальма лучше ёлки? На вокзалах и в ресторанах везде жалкие пальмы. Странно это…
Левитан редко говорил о живописи впрямую; когда говорили другие, он скучал. Его привлекала только правда природы — то, что писалось с натуры. Жанр его не интересовал. Увидев в пейзаже что‑то настоящее, он спокойно говорил: «Есть правда». Мы, ученики Саврасова, любили уходить за город, в окрестности Москвы, где меньше людей.
Он искал «мотив и настроение», в его работах чувствовалось нечто литературное — заброшенная усадьба, заколоченные ставни, кладбище, грусть заката, одинокая изба — но он не делал на этом театра. Левитан был поэтом русской природы: глубоко влюблённый, весь поглощённый её тайной; его этюды были тонки и восхитительны. И всё же люди в его пейзажах редко появлялись — он сторонился их. Даже в «Аллее осенью» просил моего брата поставить фигуру на скамейке.
Он не был общительным: мало кто его интересовал. С Чеховым он подружился ещё студентом, и Чехов иногда ходил с нами на прогулки.
Левитан жил в грусти и разочаровании. Часто говорил с печалью: художника не любят, он не нужен. «Вот Саврасов — великий художник, и что? Даже дома его не любят. Писателя легче понять, чем художника. Мне советуют писать дачи, поезда, цветы, Москву, а я всё пишу серый день, осень, мелколесье — кому это нужно? Это Россия, не Швейцария. Я не могу с ними говорить. Я умру — ненавижу…»
Он часто впадал в меланхолию и плакал. Искал чтения, которое вызвало бы у него страдание и слёзы, просил читать вместе: «Мы найдём настроение, душе так нужны слёзы…»
Летом Левитан мог лежать на траве весь день и смотреть в небо. «Как всё это странно и страшно, — говорил он. — Как прекрасно небо, и никто не смотрит. Какая тайна — земля и небо. Никто не поймёт этой тайны, как не поймёт смерти. В искусстве есть что‑то небесное — музыка». Мне близко было его созерцание, но плакать я не любил.
— Довольно реветь, — говорил я.
— Константин, я не реву, я �
〰〰〰〰〰〰〰〰〰〰〰Подпишись
⛵️ Душевный причал ⛵