04.07.2026 11:17
В своей работе «Homo Experiens: Почему поведенческой экономике нужны науки о жизни» Ульрика Мальмендье приводит ряд исследований, которые показывают (…
В своей работе «Homo Experiens: Почему поведенческой экономике нужны науки о жизни» Ульрика Мальмендье приводит ряд исследований, которые показывают (возможно, это никого не удивит, кроме экономистов), что прошлый опыт влияет на поведение. Например, доходность фондового рынка, которую люди получали в течение своей жизни, оказывает сильное влияние на вероятность инвестирования в фондовый рынок. Те, кто пережил периоды высокой инфляции, с большей вероятностью ожидают более высоких темпов инфляции в будущем. Даже эксперты, хорошо знакомые с данными и осведомлённые о них, не застрахованы от влияния этого опыта. В исследовании членов Совета управляющих Федеральной резервной системы США было показано, что те, кто пережил периоды высокой инфляции, с меньшей вероятностью выступали за снижение процентных ставок в будущем. Убеждения управляющих фондами и врачей формируются жизненным опытом.
Мальмендье предполагает, что процесс принятия экономических решений должен расшириться и учитывать, человеческий опыт. Она пишет:
«Революция в поведенческой экономике застопорилась на решающем этапе. Человеческий фактор по-прежнему отсутствует или, по крайней мере, неполон. Говоря прямо, человеческое поведение до сих пор кажется довольно роботизированным. Если раньше, в неоклассической модели, оно было результатом работы идеально запрограммированного компьютера, то в модели поведенческой экономики оно стало результатом работы не совсем идеальной компьютерной программы, подверженной систематическим ошибкам. Как только мы выявляем предвзятость и моделируем её, предполагается, что программа работает одинаково для всех, на каждом этапе их жизни. То, что вы пережили, что вы чувствовали, что происходило с вашим телом и мозгом на протяжении всего этого времени - ничто из этого не входит в экономическую модель.
Из этого следует, что биологические каналы, через которые опыт влияет на нас - гормоны стресса, нейронные перестройки, иммунные и эндокринные реакции - реальны, измеримы и имеют значение для экономических результатов, которые нас волнуют. И они практически полностью отсутствуют в экономических моделях, будь то поведенческие или нет. Я считаю, что следующая глава поведенческой экономики заключается в повороте к биологическим наукам - в серьёзном отношении к тому, что нейронаука, психиатрия, медицина и биология уже знают о человеке и о том, как он формируется под влиянием своего жизненного опыта. Это означает, что экономисты должны начать собирать данные о стрессе, эмоциях, гормонах и физическом здоровье наряду с экономическими переменными, которые мы традиционно измеряем».
Мне подумалось, что применение биологизма к экономике особенно значимо для стран со слабыми институтами – вроде России. Когда стратегические решения выводятся не из исследований и анализа, а на основе своих страхов, эмоций, жизненного опыта.
Например, в России высшие круги совсем не боятся высокой безработицы – потому что в 1990-е они пережили этот опыт, и видели, что явная и скрытая безработица в 30-40% не привели ни к бунтам, ни к срыву экономики в штопор. А в штопор привела очень высокая инфляция – и потому все до сих пор так трясутся вокруг уровня ключевой ставки – и дефицит валюты – и такая же тряска идёт вокруг статистики о внешнеторговом балансе.
Мальмендье предполагает, что процесс принятия экономических решений должен расшириться и учитывать, человеческий опыт. Она пишет:
«Революция в поведенческой экономике застопорилась на решающем этапе. Человеческий фактор по-прежнему отсутствует или, по крайней мере, неполон. Говоря прямо, человеческое поведение до сих пор кажется довольно роботизированным. Если раньше, в неоклассической модели, оно было результатом работы идеально запрограммированного компьютера, то в модели поведенческой экономики оно стало результатом работы не совсем идеальной компьютерной программы, подверженной систематическим ошибкам. Как только мы выявляем предвзятость и моделируем её, предполагается, что программа работает одинаково для всех, на каждом этапе их жизни. То, что вы пережили, что вы чувствовали, что происходило с вашим телом и мозгом на протяжении всего этого времени - ничто из этого не входит в экономическую модель.
Из этого следует, что биологические каналы, через которые опыт влияет на нас - гормоны стресса, нейронные перестройки, иммунные и эндокринные реакции - реальны, измеримы и имеют значение для экономических результатов, которые нас волнуют. И они практически полностью отсутствуют в экономических моделях, будь то поведенческие или нет. Я считаю, что следующая глава поведенческой экономики заключается в повороте к биологическим наукам - в серьёзном отношении к тому, что нейронаука, психиатрия, медицина и биология уже знают о человеке и о том, как он формируется под влиянием своего жизненного опыта. Это означает, что экономисты должны начать собирать данные о стрессе, эмоциях, гормонах и физическом здоровье наряду с экономическими переменными, которые мы традиционно измеряем».
Мне подумалось, что применение биологизма к экономике особенно значимо для стран со слабыми институтами – вроде России. Когда стратегические решения выводятся не из исследований и анализа, а на основе своих страхов, эмоций, жизненного опыта.
Например, в России высшие круги совсем не боятся высокой безработицы – потому что в 1990-е они пережили этот опыт, и видели, что явная и скрытая безработица в 30-40% не привели ни к бунтам, ни к срыву экономики в штопор. А в штопор привела очень высокая инфляция – и потому все до сих пор так трясутся вокруг уровня ключевой ставки – и дефицит валюты – и такая же тряска идёт вокруг статистики о внешнеторговом балансе.