Родители всю жизнь баловали сына, а дочку отдали бабушке.

Родители всю жизнь баловали сына, а дочку отдали бабушке. Но мать удивилась, когда дочь достала завещание бабушки...

Мокрая губка с мерзким скрипом прошлась по клеенке. Инна машинально сгребала в ладонь хлебные крошки и кусочки недоеденной колбасы. Гости разошлись полчаса назад. В кухне пахло немытой посудой, лекарствами и сырыми еловыми ветками. Нины Ивановны не стало в четверг.

Мать Инны, Татьяна, сидела на табуретке у окна. Она даже не сняла черные туфли, прямо в них топталась по чистому линолеуму, оставляя грязные разводы от уличной слякоти.

— Ну, в общем, так, — Татьяна шумно выдохнула и поправила шелковый платок. — Я с риелтором уже созвонилась. Завтра в обед приедет фотографировать. Дом крепкий, кирпичный, уйдет быстро. Тебе, так уж и быть, снимем комнату на окраине на первое время. А основные деньги — Стасику.
Инна замерла. Вода из-под крана с шумом била в алюминиевую раковину, разбиваясь о стопку грязных тарелок. Она медленно закрутила вентиль.

— Какому риелтору? — хрипло спросила Инна, вытирая мокрые руки о передник. — Мам, девять дней еще не прошло. Вон, бабушкина кружка на столе стоит.

— Ой, давай без этих драм, — поморщилась Татьяна, брезгливо отодвигая от себя тарелку с остатками еды. — Жизнь идет. У твоего брата поступление горит. На бюджет он со своими баллами не пролезет, нужна коммерция. Плюс машину ему обещали, если школу закончит. Отец сейчас на мели. Так что давай, пакуй свои пожитки, не задерживай процесс.

Инна молча смотрела на женщину, которая ее родила. Ни грамма сочувствия. Ни единого вопроса о том, как дочь жила эти годы, пока ухаживала за человеком, который не вставал.

Девушка подошла к старому серванту с облупившимся лаком. Створка скрипнула. Из-под стопки чистого постельного белья Инна вытянула обычный пластиковый скоросшиватель. Подошла к столу и положила его прямо перед матерью, чуть не задев солонку.

— Риелтору можешь дать отбой, — спокойно произнесла Инна. — Дом продаваться не будет. Он мой. Вот копия завещания. Ознакомься.

Татьяна недовольно цокнула языком, но папку открыла. Инна наблюдала, как глаза матери бегают по строчкам. Сначала на лице Татьяны читалось высокомерие, потом ее выражение лица резко изменилось, а на щеках проступили некрасивые красные пятна.

— Это что за цирк?! — рявкнула Татьяна, с силой захлопывая папку. — Она в своем уме была, когда эти бумажки подписывала?! Ты — всего лишь внучка! А я — родная дочь! Стасик — родной внук! Мы эту филькину грамоту в суде развалим за два заседания!

— Бабушка была в трезвом уме, — голос Инны не дрогнул. Обида, копившаяся с самого детства, сейчас придавала сил. — И она прекрасно знала, что вы вышвырнете меня на улицу при первой же возможности. Иди к любому нотариусу, мам. Тебе популярно объяснят, что шансов у тебя ноль. Пенсионного возраста у тебя нет, серьезных проблем со здоровьем — тоже.

Инна помнила свое детство слишком хорошо. Ее отец, Олег, держал шиномонтажку и грезил сыном. Ему нужен был пацан. Наследник. Тот, кому можно передать гараж и гордо водить на рыбалку. Когда родилась девочка, Олег даже забирать жену из роддома не поехал — отправил соседа на «девятке».

Инну никогда не баловали. Одежду покупали на вырост, самую дешевую, серых и коричневых тонов. «Нечего на тряпки тратиться, все равно в грязи изваляется», — говорила мать.

А потом родился Стасик.

Квартира мгновенно заполнилась дорогими радиоуправляемыми машинками, манежами и суетой. Восьмилетняя Инна стала помехой. Она слишком громко закрывала двери. Она не так смотрела. Она занимала место в детской.

В один из вечеров Инне просто собрали две клетчатые сумки и отвезли в поселок к Нине Ивановне.

«Поживешь тут. Нам с малым тяжело круглосуточно возиться, не до тебя сейчас», — бросил отец, садясь обратно в машину.

У Нины Ивановны пахло печеными яблоками и накрахмаленным бельем. Только здесь Инну обнимали перед сном. Здесь ей заплетали косы и покупали цветные ленты. Мать приезжала от силы три раза в год, и все разговоры сводились к гениальности Стасика.