Она молчала годами Семья Сафроновых у нас на хорошем счету всегда была. Алеша - мужик хваткий, жилистый. Руки у него к

Она молчала годами

Семья Сафроновых у нас на хорошем счету всегда была. Алеша - мужик хваткий, жилистый. Руки у него крепкие, как клещи железные - за что ни возьмется, всё горит. Двор у них чистый, забор ровный, старенький трактор всегда на ходу.

А Оля... Оля его - как птичка-невеличка. Тихая, хлопотливая. Светает только, туман еще над речкой висит, а она уже во дворе ведрами гремит. За день так накрутится, что к вечеру спину разогнуть не может. Руки у нее шершавые от земли да от воды холодной, пахнут всегда парным молоком да укропом свежим.

Жили они тихо. Леша командовал, Оля молчала да делала.

Никто никого не обижал. Просто привыкли они так. Привык Леша, что чистая рубашка сама собой в шкафу появляется, что на столе всегда щи горячие дымятся, что в доме пахнет уютом. Привык и перестал это замечать, как мы не замечаем воздух, которым дышим.

В тот день я к Оле зашла. Жара стояла лютая, марево над дорогой дрожало. Я ей мазь для поясницы принесла, да заодно Лешке давление померить хотела - жаловался он на днях. Сидим мы в летней кухне, квас хлебный пьем, холодненький. Оля только-только тесто на пироги поставила.

И тут во двор заруливает старенькая «Нива», вся пылью дорожной припорошенная. Дверцы скрипнули, собака залаял для порядка, да тут же хвостом замахала. Выходит из машины мужик, в светлой рубашке, а с ним женщина приятная, в легком сарафане.

- Батюшки! - Леша аж топор выронил, которым чурку тесал. - Витька! Какими судьбами?!

А это, оказывается, школьный товарищ Лешин приехал. Витя этот раньше в Поповке жил, это километра три от нас через лес, а потом женился и уехал в соседний район. Лет пятнадцать не виделись. Ехали они с женой к родственникам, да решили крюк сделать, друга проведать.

Ох, что тут началось! Леша грудь колесом, глаза горят. Повел Виктора хозяйство показывать. Идут по двору, Леша басит на всю улицу:

- Вот, Витек, гляди, баню какую я срубил! А тут у меня ульи, сам рамки колочу. А там, за сараем, картошки соток двадцать посадил, всё сам, всё своими руками!

А мы с Олей и Ниной, женой Виктора, в летней кухне остались. Оля, бедная, аж в лице переменилась от волнения. Гости на порог, а на стол собирать надо! И закружилась она, как веретено. Я ей, конечно, помогать взялась. Нина тоже вызвалась.

Стоим мы, значит, картошку молодую чистим. Оля то в погреб за солеными груздями метнется, то огурчики с грядки принесет пупырчатые, то сало режет так тонко, что оно на солнце светится. Лицо у нее раскраснелось от жара печного, волосы из-под косынки выбились, на лбу испарина.

Нина смотрит на нее внимательно, картофелину в руках вертит и спрашивает тихо:

- Олечка, а ты присесть-то за день успеваешь? У тебя же хозяйство огромное.

Оля только плечами пожала, краешек передника в руках помяла:

- Да когда ж сидеть, Ниночка? Само себя не сделает. Живем потихоньку.