Какой черт меня дернул смешать сметану с икрой минтая?

Какой черт меня дернул смешать сметану с икрой минтая? Было вкусно, а через десять минут скорая везла меня в больницу. Поджелудочная железа не выдержала нагрузки и отозвалась такой болью, что я грешным делом решил, что вижу белый свет последние минуточки. Спасибо врачам, все обошлось. Поселился в палату на четыре койки, и пошло лечение: капельницы, таблетки и прочие необходимые процедуры.

Кроме меня, в палате поправляли здоровье еще два молодых человека и дед очень преклонного возраста. Как он потом сказал при нашем знакомстве, восемьдесят шесть ему брякнуло. Веселый такой, шустрый старичок, все шуточки у него да прибауточки. Хотя, как оказалось, дело он затеял совсем не шуточное. Если бы я сам не наблюдал у старика наличие ясного ума, а услышал об этой истории от кого-нибудь со стороны, я бы подумал об одном — у дедушки очень плохо с головой.

С молодежью я сошелся быстро. Ребята приняли меня за своего, несмотря на то, что в сыновья мне годятся. Они-то и посвятили меня в тонкости больничной жизни. Как выйти из стен больничных, так сказать, на волю — на улицу. Где ближайший магазинчик. Ну и познакомили они меня с нужными людьми, чтобы существование в этих стенах не было однообразным. Среди «нужных» была Ольга, медсестра с сорокалетним стажем. Больше всех мне понравилась она, человек старой закалки, наделенная своеобразным юморком. На мой вопрос, что в этой больнице есть такого, чего нет в других, она ответила, что в других не работают такие старухи, как она.

Чем чаще мы общались, тем больше интересного я узнавал об этом учреждении. В частности, легенду о «черной» койке, на которой, кстати, лежит наш дедок. Сперва она стояла в третьей палате, напротив столовой, потом ее подсунули в шестую, ну а уж потом она оказалась там, где стоит по сей день, в нашей. Так вот, почему «черная?» Потому что с этой коечки еще никто домой не уходил живой и здоровый. Все как один — только на тот свет. Когда стали замечать, что любой больной на этой кровати без пяти минут покойник, естественно, доложили администрации. Но там сказали, что с этим вопросом нужно к психиатру, а не разбазаривать казенное имущество.

Молодые поправлялись быстро. А мы с дедом коротали длинные вечера за разговорами. И как-то мне сосед сказал:

— А знаешь, я не просто так здесь лежу, у меня дело есть.

Я сначала не понял, переспросил. И поведал мне Николай Спиридонович свою, прямо сказать, пропитанную мистикой историю.

— Внучек мой Гришка, — глаза у деда при воспоминании о родном человеке заблестели, — он ведь какой, о! Первый парень на деревне. Да и в городе не второй. Институт с красным дипломом, поди, не шутка. Уважение на работе имеет, потому и зарплата добрая. Девахи местные табуном за ним. А он лебедушку городскую присмотрел. Любовь! К свадьбе уже дело шло, и на тебе — горе какое ни с того ни с сего свалилось. Молодой, красивый, умница, и тут, как ее… онкология.

Положили в больницу, врачи там все головастые, профессора, а вот спасти моего Гришку не берутся уже. Тает парнишка на глазах, как свеча. Тут уж, чего, яснее ясного — помрет. Ходили мы все как в воду опущенные. И тут приснилась мне жена Евдокия. Схоронил ее пятнадцать лет назад, ни разу не снилась, а тут, улыбчивая такая, в цветастом платочке, я ей на пятьдесят лет дарил, говорит: «Здравствуй, Коленька. Надо тебе внука нашего Гришеньку спасать». Я еще осерчал на нее, говорю: «Дурой при жизни была, и сейчас такая же. Че я тебе, доктор какой знаменитый, академик, как я тебе его спасу?»