В 1941-м ее опозорили немцы, бабка велела утопить ребенка.

В 1941-м ее опозорили немцы, бабка велела утопить ребенка. Вышла замуж за того, кого звала “хряком”, и отомстила всей деревне с её грязными сплетнями, взяла свою судьбу за глотку, пока все прятались по погребам...

В селе, что приютилось среди бескрайних полей и тихих перелесков, жила-была девица, чья красота казалась явлением из иного мира. В округе все девушки были милы и скромны — русокосые, светлобровые, с лицами, будто озаренными мягким северным солнцем. Ариадна же была иной. Стройная, высокая, она парила над сверстницами, словно молодая береза над полевыми цветами. Её волосы отливали глубоким крылом воронья, кожа хранила легкий, теплый оттенок загара, а глаза… Глаза поражали — цвета молодой лесной листвы, таинственные и глубокие.
Растила её бабка Агафья, женщина строгих правил и нелегкой судьбы. Соседки, засматриваясь на расцветающую внучку, частенько вздыхали:
— Красавица у тебя растет, Агафьевна! Загляденье!
— Красота — не баба, хлебом не накормит, — отрезала старуха, хмуря седые брови. — Высоченная, чернявая, не нашей породы. Глазища-то словно чужие.

Сердце Агафьи сжималось от странной тревоги, будто эта диковинная красота была предвестником беды. Но жизнь брала своё. К шестнадцати годам Ариадну осаждали вздохи и взгляды. Среди ухажеров был и Федор Мельников, агроном из соседнего хозяйства, парень добрый и работящий. Однако его робкое внимание девица встречала колкостями и насмешками.

— И чего к нему липнешь? — ворчала бабка. — Парень стоящий, не чета нашим озорникам. Проказничаешь, одна останешься!
— Батюшка, да он мне по плечо, — отвечала Ариадна, и смех её звенел, как хрустальный колокольчик. — А нос — словно пуговица на широком лице. Не пара мы.
— Ох, непутевая! — качала головой Агафья, прятая невольную улыбку. И правда, нос у Федора был курносый, придававший его простому лицу трогательное выражение.

Ариадна отмалчивалась, хотя от природы язык у неё был острый. Она знала: не жаловала её бабка. Вспоминался давний разговор, подслушанный в детстве. Тетка Марфа, младшая дочь Агафьи, просила у матери серьги с зеленоватым самоцветом — единственное наследство покойной матери Ариадны.
— Матушка, отдай мне эти камушки. На что они сироте? Вещица богатая, под нее наряд нужен, а у меня платье новое.
— Молчи, Марфушка. Негоже у сироты последнее забирать. Какой бы ни была её мать, а внучка она мне, кровная.
— Кровная ли? — вполголоса усомнилась тётка. — Глаза-то у неё диковинные, не наши. Шелка черного в роду нашем не водилось.
Тогда, в детской душе, впервые поселилось смутное понимание. А повзрослев, Ариадна сложила разрозненные обрывки фраз в целую историю.

Её отцом считался Сергей, старший сын Агафьи. Работал он на дальних лесозаготовках, где и повстречал девушку по имени Лидия. Была она из образованных, из семьи, что до революции принадлежала к мелкопоместному дворянству. Полюбили друг друга. Когда Сергей заговорил о женитьбе, Агафья воспротивилась: не пара сыну гулящая дворяночка! Но Сергей стоял на своём. Вскоре выяснилось, что Лидия ждет ребенка. Свадьбу отложили до возвращения Сергея с очередной вахты. Но он не вернулся — бревно-перевертыш настигло его в глухой тайге.

Лидия, убитая горем, осталась в доме свекрови. Родила дочь легко, но словно все силы свои вложила в это рождение. Подняться с постели уже не смогла. Сельский лекарь лишь разводил руками, шепча Агафье о «голубой хилой крови». Агафья, следуя нелепому совету, заставляла невестку подниматься, кричала, что та притворяется. И в одно утро Лидия, почувствовав небывалую легкость, подошла к колыбели.
— Смотри, свекровушка, — прошептала она. — Глазёнки у неё, как у моей матери, зелёные. И серьги те бабушкины ей носить. Я-то на мать внешне не пошла, а она — вылитая бабушка.
Не успела Агафья ответить, как Лидия, пошатнувшись, рухнула на пол...