27.05.2026 17:50
Стихи-шифровки Иеродиакон Даниил (Сикоев): – Отца Романа я узнал, как и многие, по книге владыки Тихона «Несвятые святые».
Стихи-шифровки
Иеродиакон Даниил (Сикоев):
– Отца Романа я узнал, как и многие, по книге владыки Тихона «Несвятые святые». Песни слышал, а вот его образ как человека, подвижника впервые при чтении книги возник. А потом уже как-то увидел его в Сретенском монастыре. Батюшка был уже болен – рак. Химиотерапию проходил. Казалось, лишний раз не потревожишь. И как-то невольно весь сосредоточишься, таким даже несколько нарочито серьезным станешь, едва увидишь его, пусть и поодаль идущего. Одиноко идущего, как есть у него в одной из песен слова.
Вот такое было впечатление. А потом раз разговорились, два. А он, оказывается, невероятно доступен, легок, прост в общении. Никакого барьера. Вскоре он, завидев тебя, уже объятья распахивал. И от него ощущение невероятной силы исходило. Сначала приобнимет, потом благословит. И это всегда были такие пасхальные по духу встречи.
К болезни он как к награде относился. Святоотечески. Как к такому наградному кресту. Не роптал, не охал. «Вам дано ради Христа не только веровать в Него, но и страдать за Него» (Флп. 1: 29).
И у него был дар утешения: с кем бы он ни общался, был мягким, внимательным, неторопливым. Мне выпала честь трудиться в кафе, и я часто видел, как он общался с теми, у кого беда какая-то, скорбь, горе. А он чаечек с людьми попьет, и им легче. Иногда я потом сам его так просил с кем-то побеседовать. Причем знаю, что так некоторые из тех, кто ранее не был в Церкви, воцерковлялись.
Помню, мы всегда с таким трепетом к его опыту пустынножительства относились, а он, наоборот, подчеркивал: какое тут у братии в центре мегаполиса служение ответственное – такой поток тех, с кем надо пообщаться, о ком позаботиться.
У него всегда с собой в кармане были блокнот и ручка. Писал он катастрофически маленькими буквами так, что почерк его казался секретным, а стихи – шифровками.
Стихосложение было его служением. Так он исполнял благословение своего духовного отца – батюшки Николая Гурьянова. Сохранилась замечательная запись их беседы со старцем, там отец Николай ему говорит: «Ты умно пишешь, продолжай».
И он как бы дарил людям свои строки. Это в нем было такой же потребностью, как, например, оправляясь в больницу, зайти ко мне в кафе и набрать гостинцев, чтобы каждую из медсестер там вот так хоть чем-то порадовать.
Дух у него пасхальный, потому и нет никакой печали. Успел в последний день до отдания Пасхи, как написал о нем владыка Тихон, преставиться. А нам свои стихи оставил – шифровки.
#Память
Иеродиакон Даниил (Сикоев):
– Отца Романа я узнал, как и многие, по книге владыки Тихона «Несвятые святые». Песни слышал, а вот его образ как человека, подвижника впервые при чтении книги возник. А потом уже как-то увидел его в Сретенском монастыре. Батюшка был уже болен – рак. Химиотерапию проходил. Казалось, лишний раз не потревожишь. И как-то невольно весь сосредоточишься, таким даже несколько нарочито серьезным станешь, едва увидишь его, пусть и поодаль идущего. Одиноко идущего, как есть у него в одной из песен слова.
Вот такое было впечатление. А потом раз разговорились, два. А он, оказывается, невероятно доступен, легок, прост в общении. Никакого барьера. Вскоре он, завидев тебя, уже объятья распахивал. И от него ощущение невероятной силы исходило. Сначала приобнимет, потом благословит. И это всегда были такие пасхальные по духу встречи.
К болезни он как к награде относился. Святоотечески. Как к такому наградному кресту. Не роптал, не охал. «Вам дано ради Христа не только веровать в Него, но и страдать за Него» (Флп. 1: 29).
И у него был дар утешения: с кем бы он ни общался, был мягким, внимательным, неторопливым. Мне выпала честь трудиться в кафе, и я часто видел, как он общался с теми, у кого беда какая-то, скорбь, горе. А он чаечек с людьми попьет, и им легче. Иногда я потом сам его так просил с кем-то побеседовать. Причем знаю, что так некоторые из тех, кто ранее не был в Церкви, воцерковлялись.
Помню, мы всегда с таким трепетом к его опыту пустынножительства относились, а он, наоборот, подчеркивал: какое тут у братии в центре мегаполиса служение ответственное – такой поток тех, с кем надо пообщаться, о ком позаботиться.
У него всегда с собой в кармане были блокнот и ручка. Писал он катастрофически маленькими буквами так, что почерк его казался секретным, а стихи – шифровками.
Стихосложение было его служением. Так он исполнял благословение своего духовного отца – батюшки Николая Гурьянова. Сохранилась замечательная запись их беседы со старцем, там отец Николай ему говорит: «Ты умно пишешь, продолжай».
И он как бы дарил людям свои строки. Это в нем было такой же потребностью, как, например, оправляясь в больницу, зайти ко мне в кафе и набрать гостинцев, чтобы каждую из медсестер там вот так хоть чем-то порадовать.
Дух у него пасхальный, потому и нет никакой печали. Успел в последний день до отдания Пасхи, как написал о нем владыка Тихон, преставиться. А нам свои стихи оставил – шифровки.
#Память