22.06.2026 05:05
#ВОВ #Пресса #Сочи #Город_госпиталь Много читать, но очень интересное описание города в первые дни войны.
#ВОВ #Пресса #Сочи #Город_госпиталь
Много читать, но очень интересное описание города в первые дни войны. Очень советую.
Начало войны глазами американца, отдыхавшего в 1941 году в Сочи.
Американский журналист Генри Кэссиди работал шефом бюро агентства Associated Press в Москве с 1940 по 1944 годы. До этого у него был опыт освещения вторжения Германии во Францию через линию Мажино. Несмотря на сложную политическую обстановку и ситуацию на границе СССР и Германии в июне 1941 года, он улетел отдыхать в Сочи, где и встретил войну.
ДЕНЬ НАЧАЛА ВОЙНЫ
Это был прекрасный день, согретый солнцем, свежо вымытый дождем, после бури накануне. Черное море оживленно разбивалось о волнорез и отправляло свои быстрые воды через бетонную дорожку. Война шла уже несколько часов, но у меня не было ее предчувствия. Я сидел на холме над пляжем и смотрел на волны.
Утром мне пришла телеграмма из Москвы: «Plane immediately» («Самолет немедленно»). Лениво я подумал о личной или рабочей причине . Витт Хэнкок, мой предшественник в Москве, планировал ехать домой через столицу, в случае отзыва из Турции. В этом случае я хотел вернуться в Москву для встречи с ним. Я решил, что это и было поводом для телеграммы. Но, конечно, никуда не спешил — во всяком случае, ни одного самолета из Сочи до завтрашнего дня не было. Причина же телеграммы на самом деле оказалась рабочей, а Витт Хэнкок вместо возвращения домой был отправлен в Индию и Батавию (Джакарта), а затем потерялся на острове Ява.
Когда я брел от пляжа через сад, то увидел толпу, собравшуюся в передней части отеля. Говорил ровный безэмоциональный голос. Это был Молотов. Он произнес: «Без предъявления каких-либо претензий к Советскому Союзу, без объявления войны, германские войска напали на нашу страну, атаковали наши границы во многих местах и подвергли бомбежке со своих самолетов наши города. Наше дело правое. Враг будет разбит. Победа будет за нами».
Аудитория слушала его в тишине, сначала от изумления, а потом в гробовом осознании. Одна или две женщины отошли и тихо плакали. Но большинство стояло словно в трансе: будто они смирились с ужасной новостью. Я направился наверх в свою комнату и, когда проходил мимо горничной на лестнице, она ахнула: «Они напали на нас!»
Я чувствовал себя хуже, чем русские: находиться вдали от своего поста, когда начиналась величайшая история из всех. Мне вспоминались все ужасные прогнозы, которые слышал о России: война будет длиться от трех недель до трех месяцев… немцы могут дойти до Москвы за пять дней… сама Москва может быть сравнена с землей за одну бомбардировку. Так я могу вообще никогда туда больше не попасть.
Оставшуюся часть дня я провел в ожидании того, что ко мне так и не дошло. Я запросил телефонный звонок в Москву в четыре часа дня. Он так и не дошел. Я попросил мужчину принести билеты на завтрашний самолет в девять вечера. Он так и пришел. Потом мне сказали, что все самолеты были приземлены. Я был на мели, на другом конце России, без дорог между мною и Москвой. Единственный путь — поезд. Последний поезд на Москву в тот день уже ушел.
Единственный, кого я не ожидал, все же появился. Это был посетитель. Он постучался в дверь, когда я лежал раздетый на веранде, загорая в последний раз и больше всего желая уехать в Москву. Надев халат, я пустил его. Молча он начал обшаривать комнату. Его напарник бдительно стоял в двери. Я понял, что это были полицейские в штатском, и ничего не сказал. Мой посетитель, рослый, молодой, но уже с лысиной, четко выискивал, пока наконец возбужденно не спросил:
— Где это?
— Что «это»? — спросил я.
— Эта камера.
«Оу», — сказал я, вспоминая свой визит в полицейский участок из-за съемки накануне (прим. — журналиста отправили к «полицейским» из-за подозрительного фотографирования статуи), и достал из ящика стола Soviet FED (фотокамера ФЭД), похожую на Leica. Молодой человек вскрыл ее, засветил на солнце пленку, а потом резко спросил.
— Где другая?
— Что «другая»?
— Пленка.
Много читать, но очень интересное описание города в первые дни войны. Очень советую.
Начало войны глазами американца, отдыхавшего в 1941 году в Сочи.
Американский журналист Генри Кэссиди работал шефом бюро агентства Associated Press в Москве с 1940 по 1944 годы. До этого у него был опыт освещения вторжения Германии во Францию через линию Мажино. Несмотря на сложную политическую обстановку и ситуацию на границе СССР и Германии в июне 1941 года, он улетел отдыхать в Сочи, где и встретил войну.
ДЕНЬ НАЧАЛА ВОЙНЫ
Это был прекрасный день, согретый солнцем, свежо вымытый дождем, после бури накануне. Черное море оживленно разбивалось о волнорез и отправляло свои быстрые воды через бетонную дорожку. Война шла уже несколько часов, но у меня не было ее предчувствия. Я сидел на холме над пляжем и смотрел на волны.
Утром мне пришла телеграмма из Москвы: «Plane immediately» («Самолет немедленно»). Лениво я подумал о личной или рабочей причине . Витт Хэнкок, мой предшественник в Москве, планировал ехать домой через столицу, в случае отзыва из Турции. В этом случае я хотел вернуться в Москву для встречи с ним. Я решил, что это и было поводом для телеграммы. Но, конечно, никуда не спешил — во всяком случае, ни одного самолета из Сочи до завтрашнего дня не было. Причина же телеграммы на самом деле оказалась рабочей, а Витт Хэнкок вместо возвращения домой был отправлен в Индию и Батавию (Джакарта), а затем потерялся на острове Ява.
Когда я брел от пляжа через сад, то увидел толпу, собравшуюся в передней части отеля. Говорил ровный безэмоциональный голос. Это был Молотов. Он произнес: «Без предъявления каких-либо претензий к Советскому Союзу, без объявления войны, германские войска напали на нашу страну, атаковали наши границы во многих местах и подвергли бомбежке со своих самолетов наши города. Наше дело правое. Враг будет разбит. Победа будет за нами».
Аудитория слушала его в тишине, сначала от изумления, а потом в гробовом осознании. Одна или две женщины отошли и тихо плакали. Но большинство стояло словно в трансе: будто они смирились с ужасной новостью. Я направился наверх в свою комнату и, когда проходил мимо горничной на лестнице, она ахнула: «Они напали на нас!»
Я чувствовал себя хуже, чем русские: находиться вдали от своего поста, когда начиналась величайшая история из всех. Мне вспоминались все ужасные прогнозы, которые слышал о России: война будет длиться от трех недель до трех месяцев… немцы могут дойти до Москвы за пять дней… сама Москва может быть сравнена с землей за одну бомбардировку. Так я могу вообще никогда туда больше не попасть.
Оставшуюся часть дня я провел в ожидании того, что ко мне так и не дошло. Я запросил телефонный звонок в Москву в четыре часа дня. Он так и не дошел. Я попросил мужчину принести билеты на завтрашний самолет в девять вечера. Он так и пришел. Потом мне сказали, что все самолеты были приземлены. Я был на мели, на другом конце России, без дорог между мною и Москвой. Единственный путь — поезд. Последний поезд на Москву в тот день уже ушел.
Единственный, кого я не ожидал, все же появился. Это был посетитель. Он постучался в дверь, когда я лежал раздетый на веранде, загорая в последний раз и больше всего желая уехать в Москву. Надев халат, я пустил его. Молча он начал обшаривать комнату. Его напарник бдительно стоял в двери. Я понял, что это были полицейские в штатском, и ничего не сказал. Мой посетитель, рослый, молодой, но уже с лысиной, четко выискивал, пока наконец возбужденно не спросил:
— Где это?
— Что «это»? — спросил я.
— Эта камера.
«Оу», — сказал я, вспоминая свой визит в полицейский участок из-за съемки накануне (прим. — журналиста отправили к «полицейским» из-за подозрительного фотографирования статуи), и достал из ящика стола Soviet FED (фотокамера ФЭД), похожую на Leica. Молодой человек вскрыл ее, засветил на солнце пленку, а потом резко спросил.
— Где другая?
— Что «другая»?
— Пленка.