Дочь хотела забрать мать — а та написала завещание на соседку

Дочь хотела забрать мать в город — а мать села и написала завещание на соседку

Машина остановилась у забора, фары выхватили калитку. Людмила заглушила двигатель и сидела, глядя в темноту.
Два дома. Два крыльца. Один забор, а в нём прорубь — калитка.
Соседи в райцентре сказали: «Мама твоя, Люд, с Татьяной живёт. Туда все ходят за парным молоком». Парное молоко, значит. Четыре часа она сюда ехала.
Людмила вышла. Каблуки сразу увязли в апрельской земле. Она поправила жакет, поправила сумку на локте.
Посмотрела на свой — материнский — дом. Тёмный, без света.
И на соседний. В окнах горело.
— Мама, — сказала Людмила сама себе. — Сейчас поговорим.
Пошла к той калитке, где горело.
Апрель уже дал тепло. Утром ещё зябко, к полудню — куртку снимай. В огороде между двумя домами Анна Фёдоровна рвала редиску. Рвала на две миски — в одну покрупнее, с ботвой, себе, в другую помельче, без хвостов, Тане.
Делила не глядя. Пятнадцать лет делила.
Калитка в заборе скрипнула — эту калитку Николай, муж её, прорубил в две тысячи одиннадцатом, когда Таня въехала в соседский дом. Чтоб не ходить в обход. Двадцать метров превратились в пять шагов.
— Нюр, ты там одна? — раздалось из Таниного крыльца.
— Одна, Тань. Иду.
Таня стояла, опираясь на палку. Палка деревянная, рукоять обмотана красной изолентой — сын соседский обстругал ещё в мае, когда у Тани случился лёгкий инсульт. С тех пор правая рука у Тани подводила, правая нога волочилась, и палка стала третьей ногой. Ходила Таня медленно. Но ходила.
Анна Фёдоровна поднялась по ступенькам, протянула миску с мелкой редиской.
— Вот. Помыла уже.
— Нюрочка. Зачем ты мне лучшую?
— Тебе лучшую, мне ботва.
Таня улыбнулась в сторону. Всегда улыбалась в сторону — прежде чем улыбнуться прямо, проверяла, не мешает ли кому.

На кухне Анна Фёдоровна поправила заслонку в печке. У Тани правая рука с весны не дослушивалась — задвинуть заслонку до упора не могла, всё оставляла щель. Анна Фёдоровна молча дотолкала.
— Ты не тянись, Тань. Я сама.
— Я тебя всю зиму к печке не пускала, — сказала Таня. — Ты лежала пластом, я топила.
— Тань, не начинай.
— Не начинаю. Я помню.
Анна Фёдоровна помнила тоже. В январе слегла с воспалением лёгких — голову от подушки не могла оторвать. Таня приходила рано утром, растапливала, варила кашу, садилась на край кровати. Правой рукой ложку не держала твёрдо — брякала о край тарелки. Левой черпала, правой доносила. Ложка доходила. Каша была горячая.
Двадцать метров через забор, каждый день, сорок два дня. Левой рукой вытирала Анне Фёдоровне подбородок.