Бабушка завещала внуку сундук.

Бабушка завещала внуку сундук. Внутри не было золота. Но было кое-что дороже

Андрей приехал на девятый день.

Добирался долго — поезд до райцентра, потом автобус до развилки, потом пешком через лес. Шесть километров по грязной колее. Ноги промокли. В горле першило. И всё время, пока шёл, думал: зачем? Зачем он здесь?

Бабушку он не видел восемь лет.

В городе — работа, ипотека, жена, дочка-первоклассница. Телефонные звонки становились всё реже. Бабушка не обижалась — она вообще не умела обижаться. Просто говорила в трубку: «Ты, внучек, живи. У тебя своя дорога. А я тут как-нибудь».

И вот теперь — «как-нибудь» кончилось.

Хоронили всем колхозом. Человек двадцать. Старухи в чёрных платках. Два мужика с лопатами. Председатель сельсовета — пожилой, грузный, с одышкой — сказал короткую речь. Кто-то заплакал. Андрей стоял у гроба и чувствовал: он чужой. Чужой в этой деревне. Чужой на этих поминках. Чужой собственной бабушке.

Он даже не знал, что у неё был сундук.

Сундук показала соседка — тётя Рая.

Поминки кончились. Гости разошлись. Андрей сидел в пустом доме — пил чай, смотрел в стену. И тут вошла она: пожилая, плотная, в тёмном платке.

— Андрюша, — сказала она. — Мне баба Нюра велела. Три дня до смерти позвала и сказала: «Как помру — внуку сундук отдай. Сама. В руки. Чтоб никто не лез».

— Какой сундук?

— А вон. — Тётя Рая кивнула на горницу. — В углу стоит. Я и ключ принесла.

Она протянула ключ на шнурке. Большой. Кованый. Чёрный от времени.

Андрей повертел его в руках.

— А что там?

— Да кто ж знает. Баба Нюра его сорок лет не открывала. Я ещё девкой была — а он уже стоял. Она говорила: «Не трожь. Не твоё. Придёт время — откроется».

— А вы не пробовали?

Тётя Рая поджала губы. Вопрос ей явно не понравился.

— Я, Андрюша, по чужим сундукам не лазаю. Я человек старый, верующий. А ты — раз приехал — иди. Открывай.

Андрей заколебался.

— Может, завтра? Темно уже.

— А чего темноты бояться? Там не зверь. Там наследство. Бабушкино. Иди.

И почти подтолкнула его к горнице.

Сундук стоял в углу, у окна.

Старый. Окованный железными полосами. Дерево тёмное, почти чёрное. Крышка тяжёлая, массивная. Замочная скважина забита пылью.

Андрей вставил ключ. Повернул. Замок щёлкнул — неожиданно легко, будто ждал.

Крышка поднялась со скрипом.

И он замер.

В сундуке лежали письма.

Сотни писем. Перевязанные бечёвкой пачки. Конверты жёлтые, истлевшие по краям. Треугольники военных лет — серые, с выцветшими штампами. Открытки. Телеграммы. И в уголке, аккуратно завёрнутые в чистую холстину, — иконы. Три иконы. Старые. Тёмные. Рубленого северного письма.