04.08.2026 16:00
Иван, когда ее первый раз увидел, сразу понял, что не приблудная.
Иван, когда ее первый раз увидел, сразу понял, что не приблудная. Своего человека проводила, тоскует. Оставил бутерброд поодаль неказистой могилки, положил на желтые листья – съест, если захочет…
Она встрепенулась, подняла треугольнички ушей. Сомнений не было: незнакомый мужик звал именно ее, Жучку.
Пусть чужим именем, но смотрел-то он в Жучкину сторону, да еще и рукой призывно похлопывал по бедру.
Кстати, как он ее назвал? Жучка прислушалась. Вроде Катька? Только звучит как-то неправильно, не по-нашенски: «Катика».
Ну да ладно, можно немного и Катькой побыть, если за это накормят.
Она поднялась с заснеженного холмика, стряхнула с рыжей шерсти белых мух и потрусила к мужику…
*****
Иван навещал мать часто, гораздо чаще, чем теперь ей это было нужно. Словно грехи замаливал, прощения просил за то, что не баловал вниманием, пока та была жива.
Приходил на кладбище каждую субботу, ставил цветы в большую трехлитровую банку. Даже зимой.
Пусть простоят недолго, замерзнут, а может, и вовсе сопрут. Это уже неважно. Важно то, что он их принес. Мамины любимые розы. Неоригинально, но он ведь не выпендриваться сюда пришел.
А зачем? Наверное, показать матери, если она смотрит на него сверху, что он любит. Раньше, конечно, надо было. Но ему казалось, что у него еще есть время. Ошибся…
Теперь только и осталось, что за могилкой ухаживать. Для себя скорее, чем для мамы.
Вот он и старается: оградка покрашена, скамеечка отремонтирована, фотография на памятнике новенькая, красивая. Там мама улыбается. Еще молодая.
Почему-то страшно было даже представить, что однажды мамину могилу занесет снегом или засыплет жухлыми осенними листьями. Выцветет улыбка на фото, и совсем ничего от нее не останется.
Вон, рядышком лежат забытые. Памятники покосившиеся, а то и вовсе без них. Значит, не помнит уже никто, что жил человек, ходил по земле, дышал, любил…
От этого становилось жутко и холодно.
Недавно к числу неказистых могилок добавилась еще одна. Совсем свеженькая, но какая-то сиротливая. Ни цветов, ни венков.
Торчит грубый крест, табличка на нем. На табличке черным по белому: имя, фамилия, две даты, а меж ними черточка. В ней вся жизнь.
Собака холмик греет. Рыжая дворняжка. Самая что ни на есть дворняжистая – лохматая, хвост бубликом, ушки треугольные. Глаза карие, а в них боль! Да такая, что не пройти мимо.
Иван, когда ее первый раз увидел, сразу понял, что не приблудная. Своего человека проводила, тоскует.
Оставил бутерброд поодаль неказистой могилки, положил на желтые листья – съест, если захочет...
Она встрепенулась, подняла треугольнички ушей. Сомнений не было: незнакомый мужик звал именно ее, Жучку.
Пусть чужим именем, но смотрел-то он в Жучкину сторону, да еще и рукой призывно похлопывал по бедру.
Кстати, как он ее назвал? Жучка прислушалась. Вроде Катька? Только звучит как-то неправильно, не по-нашенски: «Катика».
Ну да ладно, можно немного и Катькой побыть, если за это накормят.
Она поднялась с заснеженного холмика, стряхнула с рыжей шерсти белых мух и потрусила к мужику…
*****
Иван навещал мать часто, гораздо чаще, чем теперь ей это было нужно. Словно грехи замаливал, прощения просил за то, что не баловал вниманием, пока та была жива.
Приходил на кладбище каждую субботу, ставил цветы в большую трехлитровую банку. Даже зимой.
Пусть простоят недолго, замерзнут, а может, и вовсе сопрут. Это уже неважно. Важно то, что он их принес. Мамины любимые розы. Неоригинально, но он ведь не выпендриваться сюда пришел.
А зачем? Наверное, показать матери, если она смотрит на него сверху, что он любит. Раньше, конечно, надо было. Но ему казалось, что у него еще есть время. Ошибся…
Теперь только и осталось, что за могилкой ухаживать. Для себя скорее, чем для мамы.
Вот он и старается: оградка покрашена, скамеечка отремонтирована, фотография на памятнике новенькая, красивая. Там мама улыбается. Еще молодая.
Почему-то страшно было даже представить, что однажды мамину могилу занесет снегом или засыплет жухлыми осенними листьями. Выцветет улыбка на фото, и совсем ничего от нее не останется.
Вон, рядышком лежат забытые. Памятники покосившиеся, а то и вовсе без них. Значит, не помнит уже никто, что жил человек, ходил по земле, дышал, любил…
От этого становилось жутко и холодно.
Недавно к числу неказистых могилок добавилась еще одна. Совсем свеженькая, но какая-то сиротливая. Ни цветов, ни венков.
Торчит грубый крест, табличка на нем. На табличке черным по белому: имя, фамилия, две даты, а меж ними черточка. В ней вся жизнь.
Собака холмик греет. Рыжая дворняжка. Самая что ни на есть дворняжистая – лохматая, хвост бубликом, ушки треугольные. Глаза карие, а в них боль! Да такая, что не пройти мимо.
Иван, когда ее первый раз увидел, сразу понял, что не приблудная. Своего человека проводила, тоскует.
Оставил бутерброд поодаль неказистой могилки, положил на желтые листья – съест, если захочет...