«Забирай свою бабушку»: как я осталась одна с деменцией

— Забирай свою бабушку. Может, хоть теперь от тебя будет какой-то толк.

Это было первое, что я услышала в семь утра, когда открыла дверь своей съёмной однушки в старой девятиэтажке на окраине Ярославля. Я стояла босиком на холодном линолеуме, в растянутой футболке, ещё не успев даже поставить чайник. На площадке, под тусклой лампочкой, дрожала моя бабушка — Раиса Ивановна.

На ней было осеннее пальто, застёгнутое криво, домашние тапочки, хотя на улице был сырой апрельский холод, и в руке она сжимала ручку старого чемодана с треснувшим углом.

Рядом стоял мой дядя Геннадий. Даже не подошёл ближе. Просто придерживал дверь подъезда плечом, как человек, который занёс тяжёлую коробку и очень хочет поскорее избавиться от неё. Из машины, не выходя, выглянула его жена, тётя Лариса, в больших тёмных очках и с лицом, будто её отвлекли от чего-то куда более приятного, чем чужая старость.

— Мы больше не можем, — сказал Геннадий. — Она орёт по ночам, путает день и ночь, не узнаёт никого, всё время что-то прячет. Нам это не потянуть.

Я сначала даже не поняла смысл слов. Только смотрела на бабушку. У неё дрожали губы. Волосы были не расчёсаны. И взгляд был такой, какой бывает у детей, которых вывели из дома и не объяснили, почему назад нельзя.

— В каком смысле не можете? — спросила я. — А её квартира? А врачи? А сиделка?
Лариса усмехнулась, даже не снимая очков.

— Квартиры больше нет. Продали. На лечение, на уход, на расходы. Всё ушло. Теперь твоя очередь. Ты же у нас была любимой внучкой, вот и люби дальше.

У меня внутри всё будто обожгло.

— Вы продали её квартиру?

— Она подписала документы, — отрезал Геннадий и сунул мне в руку мятый конверт. — Что ты так смотришь? Подписала сама. Да и вообще, не устраивай сцену в подъезде.
В этот момент бабушка тихо дёрнула меня за рукав.

— Лерочка… — сказала она так, будто ей было стыдно задавать этот вопрос. — Почему меня домой не пускают?

Я ничего не ответила. Просто не смогла. У меня в горле сразу стало тесно.

— Всё, нам некогда, — бросила Лариса из машины. — У нас поездка. И без того с ней намучились. Справишься. Или ты только в интернете картинки рисовать умеешь?
Они уехали так быстро, будто боялись, что я успею поставить чемодан обратно в багажник.

Я завела бабушку в квартиру. Посадила на единственный нормальный стул у окна.

Поставила чайник. Нашла старый плед. На столе была вчерашняя половина батона, банка варенья и почти пустая пачка чая. На карте — две тысячи до конца недели. У меня самой заказчик только что перенёс оплату, а аренда должна была списаться через три дня. Но в тот момент я думала не об этом. Я смотрела, как бабушка держит чашку обеими руками, и старается не расплакаться так, чтобы я не заметила.

Первые дни были тяжёлыми до изнеможения. Она просыпалась среди ночи и искала своего мужа, моего деда, которого не стало двенадцать лет назад. Пыталась открыть входную дверь и говорила, что ей надо «успеть с работы за детьми». Один раз спрятала таблетки в сахарницу.

Другой — сложила свои носки в хлебницу и потом долго сердилась, что я «ворую вещи». Я почти не спала. Днём брала мелкие заказы на дизайн, ночью меняла мокрую простыню, мыла пол, уговаривала поесть, записывала в тетрадь, когда были лекарства.

Очень быстро кончились деньги. Я начала покупать себе самую дешёвую крупу и творог по скидке, чтобы ей хватало на подгузники, мази, успокоительные капли и такси до поликлиники. Однажды моя карта не прошла в аптеке, и я стояла с упаковкой лекарств в руке, чувствуя этот знакомый, липкий стыд за бедность.

Фармацевт уже позвала следующего, а я всё пыталась перевести с кредитки хоть что-нибудь. В итоге соседка снизу, тётя Зина, которая как раз зашла за давлением, молча доплатила и только потом, на улице, сказала: «Стариков у нас бросают быстро. А вот совесть потом не у всех просыпается».