агрессии.

агрессии.

Инна сделала шаг к кухне. Не потому, что испугалась, а потому, что ей нужно было отвлечь его от ванной. Если он пойдёт искать детей — план рухнет.

— Я здесь, Паш, — сказала она тихо. (В горле было сухо, как после смены в тридцать шесть часов.)

Он сидел за столом, на нём была всё та же форменная футболка, которую он донашивал уже три года. На столе — початая бутылка и её телефон. Он взял его, повертел в руках.

— Ты кому-то звонила? Я же видел, ты руку к часам поднесла. Кому ты строчишь вечно? Опять своим диспетчерам?

— Я проверяла время, — Инна смотрела на его переносицу, не в глаза. Это старый приём — так не вызываешь прямой агрессии взглядом. — Пора кормить детей.

— О детях она вспомнила, — он усмехнулся, и эта усмешка была похожа на оскал. — Дети спят. Или должны спать. А ты сядь. Мы ещё не договорили о том, почему ты задержалась на пятнадцать минут в четверг.

Инна села на край табурета. Девять минут. Время тянулось, как густой сироп. Каждый звук в квартире стал объёмным: тиканье настенных часов, гул старого радиатора, тяжёлое дыхание Павла. Она видела, как на его шее бьётся жилка. Он был на пределе. Алкоголь не успокоил его, а только раздул угли.

— Паш, четверг был тяжёлый. Крупная авария на трассе, я не могла бросить смену.

— Не могла она, — он хлопнул ладонью по столу. Бутылка подпрыгнула. — Ты просто любишь быть важной. Любишь, когда люди от тебя зависят. А дома ты — никто. Понимаешь? Просто баба, которая должна вовремя варить суп и не открывать рот.

Инна кивнула. Шестьдесят секунд. Ещё шестьдесят секунд.

Она вспомнила, как три года назад принимала вызов от женщины, которая шептала в трубку: «Он за дверью с топором, пожалуйста…». Инна тогда вела её, говорила спокойным, ровным голосом, пока не услышала звук выбиваемой двери. А потом — крик и тишину. Та женщина не выжила. Экипаж опоздал на четыре минуты из-за закрытого переезда.

Инна тогда три дня не могла спать. А потом поняла: эмоции убивают диспетчера быстрее, чем пули. Нужно просто следовать протоколу.
Сегодня протоколом была она сама.

Павел встал. Он был выше Инны на голову и шире в плечах почти вдвое. Когда-то эта мощь казалась ей защитой, теперь она ощущалась как нависшая бетонная плита, которая вот-вот даст трещину.

— Что ты молчишь? — он подошёл ближе. — Опять это твоё лицо «я выше всего этого». Ты думаешь, ты самая умная? Потому что у тебя в трубке вся область плачет, а ты ими рулишь?

Инна почувствовала на лице его дыхание — смесь спирта и дешёвых сигарет. Она не отстранилась. Она знала: если она сейчас качнётся назад, он ударит снова.

— Я просто устала, Паша. Давай завтра поговорим.

— Завтра не будет, — он внезапно схватил её за плечо, пальцы впились в кожу через тонкую ткань домашней кофты. — Ты сейчас мне скажешь правду. У тебя там кто-то есть на этой работе? Этот твой Дениска? Он тебе звонит в нерабочее время?

Инна посмотрела на свои часы. Семь минут до конца двенадцатиминутного интервала.

Денис — это просто голос в гарнитуре. Человек, который знает, сколько секунд нужно реанимации, чтобы доехать до Пятого микрорайона. Он не любовник. Он — часть системы, которая сейчас летит по ночным улицам Коломны с включёнными маяками. Без сирены — она просила «тихий заход», чтобы Павел не успел схватиться за нож или забаррикадироваться с детьми.

— Паш, мне больно, — сказала Инна. (Это была констатация факта, а не жалоба. Её тело фиксировало повреждение: синяк на плече будет в дополнение к скуле.)

— Больно ей, — он тряхнул её так, что голова мотнулась. — А мне не больно? Жить с женщиной, которая меня за человека не считает? Которая смотрит на меня как на статистическую единицу? Думаешь, я не вижу, как ты на меня глядишь? Как на вызов категории «Б» — бытовой конфликт, средняя степень тяжести?...