Я вернулся домой в первом часу ночи, не предупредив жену...

Я вернулся домой в первом часу ночи, не предупредив жену...

Командировка в Нижний Новгород должна была закончиться только на следующий вечер, но встречу отменили, я поменял билет и всю дорогу улыбался, как мальчишка. Хотел написать Ане. Хотел позвонить. А потом решил: нет, лучше просто открою дверь, тихо зайду в спальню и обниму её со спины.
Я соскучился по ней до ломоты.
По тому, как она теперь ходила медленнее, придерживая поясницу ладонью. По её привычке гладить живот перед сном, словно ребёнок и правда мог различать, что она шепчет в темноте.
Дома было тихо.
В прихожей висело её пальто, на тумбочке стоял пустой стакан из-под чая, и только из спальни тянулась тонкая полоска жёлтого света. Я открыл дверь почти бесшумно — уже представлял, как она вздрогнет, потом рассмеётся, а потом расплачется от радости, потому что в последние недели плакала даже от рекламы детского питания.
Но я так и застыл на пороге.
Аня спала на боку, ко мне спиной.
На ней была та самая бледно-розовая ночная рубашка, в которой она обычно спала. Старая, мягкая, растянутая после десятков стирок. Только надета она была наизнанку.
Швы — наружу.
Белая бирка — у шеи.
Я не сразу понял, что именно меня так кольнуло. Потом понял.
Аня никогда ничего не надевает наспех. Никогда. Она могла забыть купить хлеб, могла уснуть с включённым телевизором, могла расплакаться из-за пустяка на седьмом месяце беременности — но надеть вещь наизнанку и не заметить? Нет.
У меня пересохло во рту.
Я перевёл взгляд на постель — и почувствовал, как внутри всё леденеет.
На простыне темнели влажные пятна. Не одно. Несколько. Как будто что-то пролили и потом торопливо промокали полотенцем. Ткань всё ещё была сырой.
Свежей.
Комната пахла странно.
Не духами. Не потом. Не лекарствами, которые она в последнее время держала на тумбочке. Запах был чужой, едва уловимый, но именно от этой неопределённости становилось хуже.
И дальше разум сделал то, за что я потом долго не мог себя простить.
Он сам дорисовал мужчину.
Чужие шаги в нашей квартире. Приглушённые голоса. Поспешное прощание. Её рубашку, надетую в спешке. Мокрую простыню. Открытое окно. Тишину после того, как кто-то ушёл за минуту до моего прихода.
Я посмотрел на часы.
1:07.
Кто мог быть у нас в такое время?
И почему именно сегодня, когда меня не должно было быть дома?
Я подошёл ближе. Сердце билось уже не от дороги, а от страха. Аня что-то пробормотала во сне и чуть сильнее прижала ладонь к животу.
К нашему ребёнку.
Или к ребёнку, которого я считал своим.
Эта мысль ударила так грязно, что меня самого затошнило. Но выбросить её я уже не мог. Когда любишь человека, тебя не всегда убивает правда. Иногда тебя убивает именно то, что ты успел придумать до неё.
Я наклонился и дотронулся до простыни.
Влажно.
Совсем недавно.
Я начал смотреть по сторонам так, как никогда раньше не смотрят в собственном доме. Не как муж. Как следователь, который боится найти подтверждение своим худшим мыслям. На стуле лежал её халат. На полу — скомканное полотенце. На тумбочке — кружка с недопитой водой. И одна деталь, которую я сначала не заметил, а потом уже не мог от неё отвести глаз.
Под кроватью торчал уголок чужого пакета из аптеки.
Не нашего.
Не того, что мы брали днём вместе.
Я медленно присел, двумя пальцами потянул его на себя — и в этот момент Аня за моей спиной проснулась.
— Игорь?.. — сонно выдохнула она.
Я выпрямился так резко, что пакет едва не выпал из рук.
Она посмотрела сначала на меня, потом на простыню, потом на то, что я держал.
И в её лице промелькнуло не то, чего я ждал.
Не вина.
Не испуг разоблачённого человека.
А настоящий, животный ужас.
— Не трогай, — прошептала она.
Слишком поздно.
Потому что я уже увидел, что именно лежало внутри.
И в ту секунду понял: я ошибался. Но легче от этого не стало.
У вас бывало так — одна мелочь ломала всё, во что вы уже успели поверить? Самое страшное в ту ночь было не в пятнах на простыне, а в том, что оказалось в этом пакете....