Поняла, что вырастила нарцисса: дочь (19 лет) стеснялась меня перед друзьями.

Поняла, что вырастила нарцисса: дочь (19 лет) стеснялась меня перед друзьями. Я перестала спонсировать ее красивую жизнь...

Я стояла у входа в кафе. Дождь моросил, но зонт я не открывала — руки заняты. Пакет с продуктами (курица, картошка, молоко) и сумка с ноутбуком. Тяжело. Лямка резала плечо.

За стеклом сидела Лера. Моя дочь. Девятнадцать лет. Красивая — глаз не оторвать. Волосы — шёлк, укладка салонная (вчера делала, две тысячи), маникюр свежий (тысяча семьсот), кофточка брендовая (заказывала через байера, ждала месяц).

Она смеялась. Запрокинув голову, так, что видно было её идеальную шею. Рядом — парень и две девчонки. Тоже модные, яркие, с айфонами последней модели.

Я толкнула дверь. Колокольчик звякнул.

Лера обернулась. Улыбка на её лице погасла мгновенно. Как выключили. Вместо неё появилось выражение... досады? Стыда? Брезгливости?

Я подошла к столику.

— Привет, Лерочка. Я мимо шла, дай думаю, заскочу, ключи отдам. Ты ж забыла утром.

Положила ключи на край стола. Звякнули.

— Привет, — процедила она сквозь зубы. Не встала. Не представила меня друзьям. Просто смотрела в свою чашку с матчей, будто там плавала муха.

— Это кто? — спросила одна из девочек, оглядывая мой пуховик (три года ему, молния заедает) и пакет с курицей, из которого торчал батон.

Пауза. Секунда. Две. Лера подняла глаза на подругу и сказала:

— А, это... домработница наша. Ключи принесла. Спасибо, теть Маш, можете идти.

Теть Маш.

Домработница.

Я замерла. Воздух в лёгких кончился. В висках стучало.

— Что? — прошептала я.

Лера посмотрела на меня в упор. Холодным, колючим взглядом. В нём читалось: «Уйди. Не позорь меня. Исчезни».

— Идите, теть Маш. Мама потом расчёт пришлёт.

Я не закричала. Не устроила сцену. Я просто кивнула. Медленно. Как во сне. Развернулась и вышла. Колокольчик звякнул снова — уже как похоронный звон.

Шла домой пешком. Три остановки. Дождь усилился, волосы промокли, по лицу текло — то ли вода, то ли слёзы, я не разбирала.

В голове крутилось одно слово. Домработница.

Я — её мать. Которая воспитывала одна с пяти лет. Которая работала на двух работах, чтобы у Леры были лучшие репетиторы, брекеты, танцы, поездки на море. Которая ходила в старом пуховике, чтобы купить ей ту самую кофточку. Которая отказывала себе в стоматологе, чтобы оплатить ей курсы английского.

Домработница.

Пришла домой. Пакет с продуктами поставила на пол. Не разбирала. Села на кухне в мокрой куртке. Смотрела на стену.

Вспомнила, как Лера в пять лет бежала ко мне с рисунком: «Мамочка, ты самая красивая!».

Вспомнила, как в двенадцать она кричала: «Не хочу эту куртку, она дешёвая! Все будут смеяться!». И я занимала деньги, чтобы купить дорогую.

Вспомнила, как в шестнадцать она стеснялась, если я приходила в школу: «Мам, не заходи в класс, подожди в коридоре, ты не так одета». И я ждала. В коридоре.

Я думала — это возраст. Подростковое. Пройдёт.

Не прошло. Выросло. Окрепло. Превратилось в монстра, который сидит в кафе, пьёт матчу за четыреста рублей и называет мать прислугой.

Лера пришла в одиннадцать вечера. Весёлая. Пахнет духами и кальяном.

— О, мам, ты ещё не спишь?

— Не сплю.

— Слушай, ты чего днём припёрлась? Я же просила — не светись перед моими. Они из крутых семей, у них родители бизнесмены, а ты... Ну, с пакетом этим. Стыдоба.

Она прошла на кухню, открыла холодильник.

— А чего поесть нечего? Ты не готовила?..