Мать (62 года) попыталась подселить ко мне дальнюю родственницу, чтобы мне не было одиноко!

Мать (62 года) попыталась подселить ко мне дальнюю родственницу, чтобы мне не было одиноко!

Деньги не пахнут, но они отнимают здоровье. К тридцати семи годам я усвоила это железно. Я работаю на себя: целыми днями пишу тексты, свожу отчеты, редактирую чужие материалы. Работа полностью удаленная, что многие считают раем, но по факту — к вечеру у меня отваливается поясница, слезятся глаза от монитора, а от количества букв в голове стоит непрерывный гул.

Я пашу в таком режиме не от большой любви к искусству. У меня есть цель. Я методично, отказывая себе в отпусках и спонтанных покупках, собираю на свою квартиру. Моя съемная «однушка» стала для меня всем — и офисом, и бункером, и единственным местом, где я могу снять с себя социальную маску и просто молчать.

Моя жизнь выстроена вокруг тишины. Я сплю по восемь часов, потому что без сна у меня падает продуктивность. Я не завожу мужиков для «здоровья» и пока не готова завести детей. Мне комфортно в моем одиночестве, где единственная живая душа — это тяжелый, пушистый кот Балу, которому от меня нужен только корм и чистый лоток.

В моей броне была только одна брешь. Моя мать.

Маме шестьдесят два. Она из той породы женщин, которые искренне верят, что баба без мужика и прицепа — это бракованный товар. Одиночество в ее картине мира приравнивается к проказе. То, что я сама себя обеспечиваю и ни у кого не прошу ни копейки, для нее аргументом не являлось. «Деньги не обнимут», «Стакан воды не подадут», «Одичаешь со своим котом» — этот репертуар я выслушивала еженедельно.

Но хуже всего было то, что у матери был запасной ключ от моей квартиры. Я дала его два года назад, когда лежала в больнице с пневмонией и нужно было кормить Балу. Ключ так у нее и остался, «на всякий пожарный».

Тот ноябрьский вторник выдался паршивым. Я моталась в налоговую, потом на другой конец города за документами. На улице хлестал ледяной дождь пополам со снегом. Я промочила ноги, порвала колготки и мечтала только об одном: забраться в горячий душ, налить себе чаю с лимоном и упасть на кровать.

Я поднялась на свой этаж. Вставила ключ в скважину. Замок провернулся только на один оборот вместо двух.

Я нахмурилась. Толкнула тяжелую металлическую дверь.

В нос мне ударило так, что я попятилась. В моей квартире, где я всегда маниакально поддерживаю запах чистоты и дорогого диффузора с кедром, стояла плотная, сизая вонь. Пахло самым дешевым, подгоревшим на плохом масле луком, жареной «докторской» колбасой и какой-то немытой, застарелой сыростью.

С кухни доносился громкий, раскатистый смех моей матери и бормотание телевизора, который я включала раз в полгода.

Я стянула мокрые сапоги на автомате. Прошла по коридору. На моем светлом придверном коврике валялись чужие стоптанные кроссовки, покрытые слоем уличной грязи, которая уже начала таять, растекаясь бурой лужей по ламинату. Рядом громоздились две огромные клетчатые сумки, перемотанные скотчем.

Я шагнула на кухню.

Картина, представшая передо мной, была настолько абсурдной, что у меня на секунду заложило уши.

За моим столом сидела мать. Перед ней стояла моя любимая кружка с отбитым краем, из которой она пила чай. А напротив нее сидела девица. Крупная, рыхлая, с жидкими сальными волосами, собранными на затылке в мышиный хвост.

Девица была одета в мой теплый махровый халат. Тот самый халат, который я вешаю в ванной. Она сидела, широко расставив ноги, и прямо со сковородки (моей тефлоновой сковородки, к которой я даже металлической вилкой не прикасаюсь) жрала подгоревшую колбасу с луком. Жрала именно вилкой, скрежеща по антипригарному покрытию.

Мой кот Балу сидел на самом краю кухонного гарнитура, вжавшись в стену, с безумными, черными от ужаса глазами.

— Ой, Ирочка! А мы тебя только к вечеру ждали! — мать радостно всплеснула руками, увидев меня в дверях. — Чего ты так рано?…