У меня поднялась температура 40,3.

У меня поднялась температура 40,3. Муж велел вставать и встречать его мать. Я отказала, он велел выметаться.

Сначала я подумала, что ослышалась. В ушах гудело, простыня казалась мокрой и ледяной, хотя меня трясло так, что стучали зубы. Антон стоял в дверях спальни уже в той рубашке, которую я погладила ему накануне, и раздражённо смотрел на часы.
— Мама через двадцать минут будет. Хотя бы чай поставь и приведи себя в порядок.
— Я не могу встать, — с трудом произнесла я. — Вызови врача, пожалуйста.
Он потрогал мой лоб двумя пальцами, словно проверял батарею.
— Ты всегда заболеваешь не вовремя. Не хочешь уважать мою мать — собирай вещи и выметайся.
Антон вышел. Из кухни донёсся звон чашек, затем шум пылесоса. Наверное, он был уверен, что я, как обычно, испугаюсь ссоры, поднимусь и всё сделаю сама. За четыре года я приучила его к тому, что моё «не могу» означает «сейчас соберусь».
Я тоже почти в это верила.
Села на кровати, опустила ноги на пол и сразу поняла, что до кухни не дойду. Стены качнулись, в глазах поплыли чёрные пятна. Я успела схватить телефон и сползла на ковёр.
Последним набранным номером была соседка Лена. Накануне она приносила посылку, которую курьер по ошибке оставил у неё.
— Лен, — прошептала я, когда она ответила. — Вызови мне скорую. Адрес знаешь.
Через несколько минут она открыла дверь запасным ключом, который я оставляла ей перед отпуском. Антон попытался не пустить её в спальню.
— У нас семейное дело.
— У вас там человек с температурой сорок, — отрезала Лена. — Семейные дела обсудите, когда она перестанет терять сознание.
Врачи приехали одновременно со свекровью. В прихожей стало тесно: сумки, бахилы, медицинский чемодан и большая коробка с тортом. Я лежала на полу, укрытая Лениной курткой, и видела только чужие ноги.
Фельдшер быстро задавал вопросы, второй готовил укол. Когда прозвучало слово «госпитализация», Антон недовольно спросил:
— Это обязательно? У нас гости.
Наступила такая тишина, что стало слышно, как на кухне закипает забытый чайник.
— Обязательно, — сухо ответил фельдшер. — Иначе гости могут задержаться до приезда реанимации.
Галина Петровна поставила торт на пол и присела рядом со мной. Лицо у неё стало серым.
— Машенька, ты меня слышишь? Господи, Антон, почему ты мне не позвонил?
— Она утром нормально разговаривала.
— Она сейчас на полу лежит. Где здесь «нормально»?
Меня увезли с подозрением на пневмонию. В приёмном покое диагноз подтвердился: двустороннее воспаление лёгких и сильное обезвоживание. Первые сутки распались на капельницы, кислородную маску, анализы и короткие тревожные пробуждения.
Телефон остался у Лены, и это было к лучшему. Объяснять кому-то, почему я оказалась в больнице, не было сил.
На следующий день Лена принесла зарядку, воду и сумку с вещами.
— Собирала твоя свекровь, — сообщила она. — Антон после вашего отъезда психанул и ушёл. А она осталась, вымыла чашки и нашла твои документы.
На телефоне было двадцать три сообщения от мужа. Сначала он требовал сообщить диагноз. Потом писал, что я выставила его чудовищем перед матерью и соседями. Дальше шли извинения — короткие, торопливые и все с одним и тем же «но».
«Я сорвался, но ты тоже могла предупредить».
«Я не хотел тебя выгонять, но ты знаешь, как для меня важна мама».
«Давай забудем, но больше так не делай».
Я перечитала их дважды. Раньше я непременно нашла бы в этих фразах любовь. Теперь увидела лишь торг: Антон готов был вернуть мне право жить дома в обмен на обещание никогда больше не болеть в неудобное для него время.
Я выключила телефон.
Болезнь отступала медленно. По ночам в палате кашляла женщина у окна, медсёстры тихо катили тележки по коридору, а я вспоминала то, что годами считала мелочами.
Как Антон обижался, если после работы я не готовила ужин. Как при друзьях называл мою зарплату деньгами «на булавки», хотя именно с неё мы платили коммунальные счета. Как однажды спрятал ключи от машины, чтобы я не поехала к заболевшему отцу: к нам должны были прийти его коллеги.