Я променяла сытый пайок инженера-стукача на сибирскую метель и голод, лишь бы не спать рядом с человеком, который подписывал чужие приговоры...

Я променяла сытый пайок инженера-стукача на сибирскую метель и голод, лишь бы не спать рядом с человеком, который подписывал чужие приговоры...

Марина стояла перед высоким, чуть мутноватым зеркалом в бывшей гостиной отцовского дома, превращенной теперь в жилую комнату на три семьи. Пальцы подрагивали, пока она в который раз приглаживала воротник-стоечку, украшенный тонкой вышивкой «ришелье» — последнее напоминание о маминых кружевах, которые пришлось продать еще в голодный двадцать первый. Платье было скромным, из темно-синего штапеля, но сидело ладно, подчеркивая тонкую талию и высокую грудь.

— Мариша, не крутись, — Татьяна, младшая сестра, сидела на продавленном венском стуле и закалывала волосы гребнем. — Сейчас локон собьешь. Кому нужна невеста с растрепанными космами?

— Прости, Танюш, — Марина выдохнула, но зеркало продолжало манить, и она снова замерла, глядя в собственные потемневшие от волнения глаза. — Просто не верится. Еще два часа, и я стану Звонаревой. Мариной Петровной. Звучит как-то… по-взрослому, верно?

Татьяна хмыкнула, покрутив в руках пустую пудреницу.

— Звучит, как у купчихи. Нет, Мариш, я все понимаю: Григорий Петрович — инженер, при деньгах, дом в центре обещают, паек солидный… Но ты посмотри на себя! Ты же консерваторию бросила из-за этого брака! Папа говорит, что тебе прямая дорога была в преподаватели музыки, а не в жены путейцу. И потом, эти его манеры… Он вилку держит, как граблю, и говорит «ихний» через слово.

Марина резко обернулась. Гребень со звоном упал на дощатый пол.

— Таня, замолчи! Я просила тебя — перестань. Папа сам виноват, что мы сейчас в нищете. Отказался от кафедры, ушел в земство, потом его вычистили. А Гриша… он настоящий. Он строит мосты, понимаешь? Он руками умеет делать то, что мы только в книжках видели. И то, что он не цитирует Скрябина, еще не значит, что он плохой человек. Сейчас вообще не время для романсов.

Татьяна поджала губы. Она мечтала о другом женихе — о военном летчике Николае, который сейчас пропадал где-то на учениях под Энгельсом. Стройный, в кожаном реглане, с обветренным лицом. «Вот это мужчина», — думала она, глядя на сестру с легкой завистью и жалостью одновременно.

Отец, Сергей Ильич, сидел в углу на сундуке и молча чистил единственные выходные штиблеты. Он не одобрял этого брака, но перечить дочери не смел. После смерти жены и конфискации остатков имущества он словно высох, превратился в тень самого себя. Бывший профессор геологии Саратовского университета, теперь он служил сторожем в городском архиве и все чаще кашлял в платок так, что на белой ткани оставались бурые пятна.

— Папа, ну хоть ты скажи! — возмутилась Татьяна.

Сергей Ильич поднял воспаленные глаза, посмотрел на старшую дочь и тихо, почти шепотом, произнес:

— Будь счастлива, Маринушка. Только не жди от жизни слишком многого. И помни — есть вещи, которых глаза не видят, а сердце чувствует.

В комнате повисла странная, тягучая тишина. Марине стало не по себе, но стук в дверь развеял морок. Соседка по коммуналке, Полина Марковна, просунула голову в щель:

— Приехал! Машина у подъезда! Григорий Петрович ждут-с!

История их знакомства была совсем не романтичной.

Марина тогда, весной, подрабатывала машинисткой в управлении Рязано-Уральской железной дороги. Денег не хватало даже на керосин для лампы, поэтому по вечерам она печатала доклады и сводки. Однажды к ней в каморку вошел высокий, широкоплечий мужчина лет тридцати в замасленной тужурке. Он положил перед ней мятый листок, исписанный корявым, но твердым почерком.

— Вот, барышня. Перебелите. Сводка по состоянию моста через Волгу. Только, ради бога, разберите тут…