Как альбом BTS Arirang помог мне найти дорогу домой Река Хан пронизывает Сеул, словно изогнутая улыбка с востока на зап

Как альбом BTS Arirang помог мне найти дорогу домой

Река Хан пронизывает Сеул, словно изогнутая улыбка с востока на запад. Это популярное место сбора семей, друзей и молодых пар, которые пируют жареной курицей и лапшой рамён из кружек, купленных в минимаркетах, любуясь радужным световым шоу на мосту Панпхо.

Но у слова хан есть и другое значение для корейцев. Хан описывает чувство глубокой боли или скорби, первобытной раны, которая никогда полностью не заживает, душевного шрама, навсегда оставшегося в сердце. Но хан — это не только боль. Это также источник силы, мужества и стойкости.

Часто говорят, что именно хан поддерживал корейский народ на протяжении десятилетий жестокой колонизации, иностранной оккупации и войны, разорвавшей семьи и саму страну надвое. Скрытая рука хан поднимала корейский народ, когда он преодолевал изнурительную бедность.

Она закаляла коллективную волю, когда всего за семь десятилетий они превратили Южную Корею в экономическую и культурную державу, какой она является сегодня. Некоторые говорят, что хан передается из поколения в поколение. Он заложен в костях, вписан в ДНК.

Я родилась в Южной Корее в 1960 году и была отдана на усыновление белой семье* в Висконсине. Я стала одним из примерно 200 000 детей, отправленных в США и Европу после Корейской войны.

Я прибыла в чикагский аэропорт О'Хара в марте 1962 года, одетая в красный снежный комбинезон, в одних носках и ошеломленная, моргая от ослепительного флуоресцентного света моего «мидвестернского преображения». Мне не потребовалось много времени, чтобы определить свое положение в новом мире.

Когда я росла, у нас не было K-дорам, K-еды, K-pop музыки или K-ухода за кожей. У нас не было Дэниела Дэ Кима на HBO, который знакомил бы мир с халлю — общим термином для обозначения горячей, модной, произведенной в Корее культуры. Эта волна не обрушится на западные берега еще несколько десятилетий.

В сельском Висконсине 60-х годов не было ничего даже отдаленно крутого в том, чтобы быть кореянкой. Дети, с которыми я росла, не смогли бы найти полуостровную нацию на карте, если бы им предложили это за карман Pixy Stix в качестве приза. Я даже не уверена, что смогла бы.

В отсутствие какой-либо географической информации, прозвища, которыми меня награждали, не отличались ни оригинальностью, ни точностью. «Япошка!» «Китаёза!» «Гук»* появилось в арсенале позже. Хотела бы я получать по десять центов за каждый раз, когда мне говорили: «Возвращайся, откуда приехала», где бы это ни было.

Мое плоское, «блиноподобное лицо» и «чинг-чонг» глаза делали меня легкой мишенью для хулиганов, несмотря на то, что я носила новейшие Wranglers и делала прическу, призванную оживить мою безнадежную массу прямых черных волос.

Тогда вся игра заключалась в том, чтобы прожить день, не став объектом нежелательного внимания, посмешищем, легкой добычей на игровой площадке. Мне не нужны были другие люди, чтобы стереть меня. Я отчаянно хотела стереть себя сама.

Родители любили меня, но они понятия не имели, как мне помочь. Меньше всего я хотела напоминать им, что я, ну, другая, если они еще не заметили. Я не хотела указывать на какие-либо изъяны или дефекты, которые могли бы спровоцировать ситуацию типа «возврат и возмещение».

Думаю, они были бы так же удивлены, как и я, что новый ланчбокс Partridge Family, купленный в Kmart на летних каникулах, не был достаточной маскировкой, чтобы обеспечить адекватное прикрытие.

*все упоминания признаков расовой принадлежности в этой статье являются словами автора. Мы не разделяем людей по цвету кожи и не поддерживаем никакие формы дискриминации.

⬇️