Почему я пишу об ограничениях Telegram и интернета

Получила письма, в которых подписчики с надеждой, как бы желая оправдать меня, спрашивают – «Марина, вас же кто-то попросил так писать про ограничения мобильного интернета и Телеграм». Нет. Если бы кто-то попросил, то попросил бы не только меня, но и других крупных авторов, а я пишу об этом в гордом одиночестве и только потому, что сама так думаю. Я много раз порывалась это написать, но меня останавливало именно понимание – ну вот сейчас пойдут такие письма, отписки, несколько тысяч потеряю точно. И зачем мне все это надо? Но, в конце концов, было принято решение не думать от тех, кто отпишется, а откровенно говорить с теми, кто читает меня годами и останется. Все это время мне было не сильно приятно скрывать свое настоящее мнение.

 

Я действительно очень спокойно отнеслась к тому, что канала в Телеграм у меня в скором времени не будет. Сначала я не понимала, как его ограничения связаны с войной, с безопасностью. Но мне давно не нравилось, как ведет себя Дуров. У меня всегда был вопрос – «А почему его французы отпустили?». Сейчас я располагаю чуть большей информацией, понимаю причины, по котором Телеграма не будет без VPN, и никакого внутреннего протеста происходящее во мне не вызывает. Если жизнь солдата зависит от этого, то я согласна. Глупо говорить – я что-то знаю, но вам не скажу. Однако это так, и без этой глупой ремарки я не могла бы продолжить об этой истории говорить. Что-то знаю, но права на разглашение нет.

 

Не только я, все вы прекрасно видите, что происходит в обществе. С 22-го даже тем, кто поддерживал СВО, удавалось отделять ход истории от своей личной жизни. То есть социальные обстоятельства от своего маленького мирка. В людях звучал патриотизм, и они готовы были помогать фронту, тем более, что война их физически не касалась. Люди, которые не поддерживали СВО, жили максимально оторвано от нее – не читали новостей, не меняли образ жизни, и пытались сохранить свой пузырь личной жизни таким, каким он был до войны. И это им удавалось. Но сейчас, спустя несколько лет, когда коллективный мозг НАТО работает на наше уничтожение, конфигурация поменялась. Теперь социальные обстоятельства, не зависящие от отдельного человека, давят на его личную жизнь. И давят ощутимо. Это никому не нравится. Не поверите, даже мне, ведь мне тоже есть о ком заботиться. И вот в моменте давления на этот личный пузырь и происходит понимание – кто готов жертвовать личным, а кто нет. Одно дело – помогать фронту, поддерживать фронт, когда тебя это все не касается, с расстояния, и совсем другое – пожертвовать своим. Не мужем, не сыном, не братом, всего лишь мобильным интернетом. Или, как я, каналом. Так вот мы без этой способности идти на жертвы не победим. Какой момент в войне решающий? Этот. От тыла сейчас зависит много чего. И надо помнить: социальные обстоятельства, ход истории неподвластны отдельному человеку. Мы ничего не можем сделать с ними. Мы можем сделать только выбор, как в них себя вести.

 

Я знаю, что сейчас многие злятся на меня, читая эти строки – «Вот сволочь, ей не понять! Жертвовать чем? Доходом, который идет благодаря мобильному интернету? И это когда цены растут? Вы думаете, мы через него рилсы смотрим? Мы на семью зарабатываем!». Не только вы! Я – такой же человек. Но если мы идем к Победе, то мы все-таки идем к Победе. Война все равно собирает жертвы, и надо сказать – слава Богу, что не родными.

 

Я спокойно ушла в МАХ, я его не рекламирую. Но я туда ушла. Понесла ли я потери? Разумеется! Но кто со мной долго, вы видели, как в Волновахе я зашла в больницу, и внезапно уткнулась в гору тел. Я шла через штабеля тел, и сразу не могла сообразить, что это мертвые гражданские люди, зрение возвращалось ко мне по кусочкам. Насильственная смерть от снаряда, БПЛА, чего угодно – это противоестественное страшное. Поэтому я никогда не позволяла себе ныть из-за Телеграма. Ну да, я теряю. За мной отсюда перешла только треть. Но Победа важней. И да, это связано.