«Чтобы я больше ни тебя, ни твою родню у себя не видела»: история Людмилы

Чтобы я больше ни тебя, ни твою родню у себя на даче не видела, — показала мужу, кто в доме хозяин
Соседи потом говорили, что никогда ещё не видели Людмилу такой — с белым лицом и абсолютно спокойным голосом, которым она попросила всех убраться с её участка. Именно это спокойствие и напугало больше всего. Тётя Зина с соседнего участка сказала потом подруге: «Я поняла — всё. Это конец». И не ошиблась.
Но чтобы понять, как тихая, рукастая, обожающая свои грядки Людмила дошла до этой точки, нужно рассказать всё с самого начала.
Дача досталась Людмиле от бабушки — кривобокий домик на шести сотках, с покосившимся забором, заросшим малинником и таким количеством старого хлама внутри, что первый муж, увидев всё это хозяйство, только махнул рукой: «Да снеси ты всё к чертям». Первый муж был человеком практичным и лишённым сентиментальности. Они расстались по другим причинам, но дачный вопрос тоже, если честно, сыграл свою роль.
Аркадий появился в её жизни позже — громкий, весёлый, умеющий так хохотать, что у Людмилы всякий раз поднималось настроение просто от звука его смеха. Он был щедрым, он умел праздновать жизнь, он любил гостей и застолья. О даче в первые месяцы разговор не заходил вовсе — они встречались в городе, ходили в кино, в кафе, по выходным гуляли в парке или выезжали на природу.
— Ты не похожа на дачницу, — сказал он однажды, когда она упомянула про участок.
— Это потому что ты меня там не видел, — ответила она.
Он увидел её там уже после свадьбы. И понял, что не понял ничего.
Людмила на даче превращалась в другого человека. В городе она была тихой бухгалтершей в очках, которая ездит на работу на метро и покупает продукты в одном и том же магазине. На даче она становилась собой.
Она вставала с рассветом. Заваривала чай в старом эмалированном чайнике с синими цветочками — не выбросила, отчистила от накипи, и чайник стал почти новым. Она выходила на крыльцо, садилась на деревянную скамью, которую сколотила сама из досок, найденных в сарае, и смотрела, как туман поднимается над грядками.
У неё был огород: помидоры, огурцы, кабачки, три сорта зелени. Был сад: яблони, две сливы, кусты смородины и крыжовника вдоль забора. Были клумбы с продуманными сочетаниями цветов, которые она переделывала каждую весну, потому что в голове постоянно рождались новые идеи. Были цветы в горшках на крыльце — тоже в старых советских горшках, которые она покрывала меловой краской и украшала простыми узорами.
Но главным её удовольствием были вещи. Старые вещи, которыми была под завязку набита дача.
Бабушка ничего не выбрасывала. Людмила и сама не могла объяснить, откуда взялась эта страсть — видеть в облезлом комоде красивый предмет, который просто устал. Видеть в ржавом самоваре будущее украшение веранды. Видеть в рассохшихся рамках от зеркал материал для будущих полок.
Она шкурила, грунтовала, красила. Она начищала старые подсвечники. Она натирала воском деревянные столешницы. Она перетягивала сиденья стульев тканью старых портьер. Соседи заходили просто посмотреть — и уходили с открытыми ртами.
— Люда, ну ты волшебница, — говорила тётя Зина, рассматривая превращённый из рухляди в произведение искусства буфет. — Откуда руки-то такие?
— От бабушки, — отвечала Людмила, и это была правда.
Она не боялась...