Итак, эволюция умеет работать не только в геологических масштабах.

Итак, эволюция умеет работать не только в геологических масштабах. Она бывает вполне себе заметной и в пределах человеческой жизни — в отрезках масштабами от дней у бактерий и до десятилетий у насекомых и ящериц.

Темп этой штуки определяется не столько календарём, сколько
а) силой давления отбора,
б) длиной поколений и
в) наличием наследуемой изменчивости (связанных с новым признаком родительских мутаций в геноме).

То есть там, где отбор прессует как налоговая, а поколения длятся минуты, часы и дни — вот там заметные сдвиги происходят за месяцы и недели. А то и за время, что вы потратите на дочитывание этого текста. Буквально.

Тут ведь еще что важно (оговоримся на берегу) — не перепутать индивидуальную пластичность с эволюцией. Такие вещи как загар, бицепсы после спортзала (или нервный тик от частых уведомлений смартфона), они, конечно, меняют индивидуальную жизнь, но не влияют не генофонд человечества как такового.

Почему? Потому что в счет идут лишь НАСЛЕДУЕМЫЕ различия*.

*То есть можно столетиями резать хвосты породистым щенкам, но и через 1000 лет короткохвостые щенки в длиннохвостой породе рождаться не начнут — так (по Ламарку) эта система не работает. Женщины тоже в каждом поколении теряют девственную плеву, а у их дочерей она каждый раз появляется заново. И так десятками тысяч поколений.

Но давайте перейдем к более значимым в контексте разговора примерам.

Бактерии с вирусами — это однозначно эволюционные «суперспринтеры». Поколение у них (пауза между делениями клеток) длится всего ~20–30 минут. В этих условиях полезная мутация разлетается по популяции быстрее, чем, скажем, мем по вконтачику. Так что в лабораторных условиях кишечная палочка вырабатывает устойчивость к самым мощным дозам антибиотиков всего за несколько дней.

А ведь есть еще долгосрочный эксперимент Ленски (более 75 000 поколений), который показал скачки приспособленности, новые метаболические таланты и даже «эволюционную повторимость» — случай, когда не родственные друг другу линии независимо друг от друга вырабатывают одинаковые (или очень близкие по смыслу) эволюционные решения.

Еще пример: рыбки-гуппи показывают экспресс-курс адаптации за 4–8 лет. Резник и коллеги пересадили гуппи из опасных водоёмов Тринидада в почти беззаботные притоки.

И что же случилось? Всего за 6–8 поколений рыбусы перестроили возраст первого размножения, размер выводка и поведение самцов.

Анализ геномов подтверди, что сдвинулись именно частоты аллелей, то есть это настоящая эволюция, а не просто какие-то прижизненные адаптации внутри одного поколения.

На острове Дафне-Мейджор супруги Грант в прямом эфире наблюдали, как после засухи средний размер клюва земляного вьюрка увеличился на 4% за одно поколение. Зачем? Дело в том, что приходится клевать крупные твёрдые семена, так что в этих условиях выживают обладатели мощного инструмента.

Когда кормовые семена сменились, отбор развернулся вспять, и клювы снова уменьшились. Заказывали эволюцию «туда-сюда» в масштабе лет, а не геологических эпох? Получите и распишитесь.

Примерно такая же история показана на жрущих семена клопах. Переключившись с местных растений на интродуцированные плоды, клоп Jadera haematoloma за 40–50 лет (около 100 поколений) укоротил хоботок, чтобы точно попадать в семена новых фруктов. Скорость — тысячи дарвинов, наследуемость — высокая. Помедленнее, чем у вьюрков, но тоже впечатляет.

Ну и куда без совсем уж классического примера. В задымлённой Англии XIX века тёмная форма берёзовой пяденицы (бабочки такие) взлетела до 95% популяции — на закопчённых деревьях светлые крылышки контрастировали как белый костюм на стройке. И птицы, ясное дело, таких красавцев склевывали куда энергичнее, чем их менее заметных серых и черных собратьев.

Однако после введения законов о чистом воздухе конъюнктура развернулась на 180 градусов. В Штатах частота тёмной формы пядениц упала с >90% в 1959-м до ~6% к 2001-му.