15.07.2026 08:36
Сегодня я пошла во двор, в котором провела детство.
Сегодня я пошла во двор, в котором провела детство.
Не знаю, почему, захотелось так.
Где бегала, где дружила, где потеряла тамагочи, где падала с качели и закапывала секретики в землю.
Не знаю, может, эти стекляшки с тайнами до сих пор лежат там.
Ждут, когда их кто-то разгадает.
На лавочках сидят бабушки, как и тогда.
Я догадываюсь, что это уже совсем другие бабушки, но мне хочется думать, что те же.
Что эти бабушки вечны. И они сидят на своих местах на лавочках, смотрят за внуками и улыбаются.
Мне нравится так думать, потому что если эти бабушки вечны, то и мои могут быть тоже.
И миру абсолютно неважно, сколько мне лет — 5, 18, 34, 52. Мои бабушки будут сидеть рядом и улыбаться.
В большинстве языков мира слово мама звучит практически одинаково. Оно понятное, оно лёгкое, оно родное, оно первое. Оно такое, каким должна быть мама для ребёнка.
Но бабушка – другое дело. И я очень надеюсь, что в каждом языке это слово звучит так же мягко, как для нас на русском.
Так же певуче, так же близко.
Мне сильно повезло в жизни обнимать даже прабабушек. Не всем так улыбнулась удача.
И я благодарна всему в мире, что бабушек моих могу обнять до сих пор.
И вот я иду по двору, по которому рядом бежит моё босоногое детство. Прохожу мимо паутинки, на которую терялась залазить. Она была бесконечно большая и высокая.
Сейчас она почему-то стала с меня ростом. Не понимаю, зачем они уменьшили её.
Они уменьшили качель, уменьшили лавочку, сделали микро песочницу.
Мне хочется обвинить во всём инфляцию, но логика упрямо убеждает меня, что дело в другом.
Что я сама уже прохожу мимо классиков, не прыгая по квадратам.
Что из качелей у меня остались только эмоциональные.
И что это я стала той самой мамой, у которой нужно спрашивать разрешения приютить котенка.
И только бабушки, милые бабушки на лавочках, искрятся морщинками у глаз и знают, что всё не зря.
Не знаю, почему, захотелось так.
Где бегала, где дружила, где потеряла тамагочи, где падала с качели и закапывала секретики в землю.
Не знаю, может, эти стекляшки с тайнами до сих пор лежат там.
Ждут, когда их кто-то разгадает.
На лавочках сидят бабушки, как и тогда.
Я догадываюсь, что это уже совсем другие бабушки, но мне хочется думать, что те же.
Что эти бабушки вечны. И они сидят на своих местах на лавочках, смотрят за внуками и улыбаются.
Мне нравится так думать, потому что если эти бабушки вечны, то и мои могут быть тоже.
И миру абсолютно неважно, сколько мне лет — 5, 18, 34, 52. Мои бабушки будут сидеть рядом и улыбаться.
В большинстве языков мира слово мама звучит практически одинаково. Оно понятное, оно лёгкое, оно родное, оно первое. Оно такое, каким должна быть мама для ребёнка.
Но бабушка – другое дело. И я очень надеюсь, что в каждом языке это слово звучит так же мягко, как для нас на русском.
Так же певуче, так же близко.
Мне сильно повезло в жизни обнимать даже прабабушек. Не всем так улыбнулась удача.
И я благодарна всему в мире, что бабушек моих могу обнять до сих пор.
И вот я иду по двору, по которому рядом бежит моё босоногое детство. Прохожу мимо паутинки, на которую терялась залазить. Она была бесконечно большая и высокая.
Сейчас она почему-то стала с меня ростом. Не понимаю, зачем они уменьшили её.
Они уменьшили качель, уменьшили лавочку, сделали микро песочницу.
Мне хочется обвинить во всём инфляцию, но логика упрямо убеждает меня, что дело в другом.
Что я сама уже прохожу мимо классиков, не прыгая по квадратам.
Что из качелей у меня остались только эмоциональные.
И что это я стала той самой мамой, у которой нужно спрашивать разрешения приютить котенка.
И только бабушки, милые бабушки на лавочках, искрятся морщинками у глаз и знают, что всё не зря.