24.06.2026 16:03
ГРОЗНЫЙ СОСЕД В тот вечер я только-только чайник на печку поставила.
ГРОЗНЫЙ СОСЕД
В тот вечер я только-только чайник на печку поставила. Устала за день страшно - осень в том году выдалась сырая, промозглая, у половины Заречья спины крутит да суставы ноют. Сижу, слушаю, как ходики на стене тикают, да радуюсь тишине. И тут - бах! - дверь моего медпункта распахивается.
На пороге стоит Варя из соседней Ольховки. Стоит моя Варя, платок набок съехал, сама бледная, как свежевыбеленная печь, глаза испуганные, большие.
- Батюшки, Варя! - ахнула я, поднимаясь с табуретки. - Ты чего? Случилось чего у вас с Игнатом?
Варя только рукой махнула, подошла к кушетке и тяжело опустилась на краешек. Я молча достала с полки свой заветный пузырек с мятными каплями, накапала в граненую стопку, водичкой разбавила и ей протянула. Запахло резко, прохладно, но уютно - запахом старого медпункта, который многих в чувство приводил.
- Пей, - говорю тихонько. - Пей, отдышись, а потом рассказывай.
Она выпила, поморщилась, утерла губы концом пухового платка и зашептала, да так горячо, с надрывом:
- Семёновна, беда у нас на улице. Того и гляди убийство будет. Соседи у нас новые въехали в избу, что напротив нас. Захар и Анна.
Я присела рядом, поправила ей платок на плечах.
- Типун тебе на язык, Варя! Какое еще убийство? - я даже руками всплеснула. - Это ты про новых жильцов, что ли? Ну въехали люди, радоваться надо, что изба не пустует. Чем они тебя так напугать-то успели?
- Ох, Семёновна, не видела ты этого Захара! - горячо запричитала Варя. - Мужик - настоящая гора! Плечищи такие, что в калитку боком проходит. Ручищи как лопаты, взгляд исподлобья, тяжелый, темный. Голос - бас такой, что у нас в серванте посуда звенит, когда он во дворе говорит. А жена его, Анечка... Дюймовочка! Худенькая, ручки тоненькие, как веточки весенние. Ветром дунет - унесет. Как мышка с тигром, честное слово!
Я слушала не перебивая. В деревне ведь как? Заборы у нас хоть и стоят, а жизнь всё равно на виду.
- Въехали они три дня назад, - продолжала Варя. - Гудел грузовик на всю улицу. Игнат мой всё высматривал, приглядывался. А вечером у них, видать, новоселье было. Захар этот, видимо, на радостях или от усталости выпил лишку. Шумел на весь двор, доски какие-то швырял. Аня к нему подошла, за рукав тянет, в дом зовет, мол, поздно уже, люди спят. А он как нависнет над ней скалой, кулачища сжал и как рыкнет: «Ну всё, доигралась! Я тебе сейчас все рёбра пересчитаю!» У меня, Семёновна, аж душа в пятки ушла.
Варя замолчала, тяжело вздохнув.
- Игнат мой, сам знаешь, мужик справедливый, спокойный, - тихо добавила она. - Но тут и он кулаки сжал. Говорит, не дело это, когда такой здоровенный мужик над слабой бабой измывается. Решили мы сегодня к ним пойти. Проведать, так сказать. Только боязно нам, Семёновна. Пойдем с нами? Ты человек уважаемый, фельдшер наш. Если что, хоть помощь окажешь, или словом остудишь...
Смотрю я на нее и думаю: сколько же в наших женщинах жалости к чужой беде. Своих забот полон огород, а они за соседскую девчонку переживают, сна лишились.
- Куда ж я от вас денусь, - вздохнула я, поднимаясь. - Пошли, спасатели.
Накинула я свою старую телогрейку, подхватила фельдшерскую сумку - ту самую, с потертую, что со мной уж лет двадцать ходит, - и вышли мы в ночь.
Воздух на улице стоял густой, холодный, пахло дымком от растопленных бань да прелой осенней листвой. Под ногами мягко пружинила сырая земля. Перешли мы по скрипучему мостику в Ольховку. У Вариного двора нас Игнат поджидал. Стоит, переминается с ноги на ногу, а в руках банку малинового варенья держит, словно гранату перед броском.
- Вот, - говорит глухо. - Повод придумали. Аня вчера через забор спрашивала, нет ли у нас варенья для пирога. Не успела еще, говорит, в этом году ягоду заготовить. Вот и понесем.
Кивнула я. Идем к соседскому дому. Во дворе чистота. Подошли к крыльцу. Варя за спину Игната спряталась, я сумку свою покрепче перехватила. Игнат шумно выдохнул и постучал костяшками пальцев в массивную деревянную дверь.
Тишина. Только где-то вдалеке собака лениво залаяла.
В тот вечер я только-только чайник на печку поставила. Устала за день страшно - осень в том году выдалась сырая, промозглая, у половины Заречья спины крутит да суставы ноют. Сижу, слушаю, как ходики на стене тикают, да радуюсь тишине. И тут - бах! - дверь моего медпункта распахивается.
На пороге стоит Варя из соседней Ольховки. Стоит моя Варя, платок набок съехал, сама бледная, как свежевыбеленная печь, глаза испуганные, большие.
- Батюшки, Варя! - ахнула я, поднимаясь с табуретки. - Ты чего? Случилось чего у вас с Игнатом?
Варя только рукой махнула, подошла к кушетке и тяжело опустилась на краешек. Я молча достала с полки свой заветный пузырек с мятными каплями, накапала в граненую стопку, водичкой разбавила и ей протянула. Запахло резко, прохладно, но уютно - запахом старого медпункта, который многих в чувство приводил.
- Пей, - говорю тихонько. - Пей, отдышись, а потом рассказывай.
Она выпила, поморщилась, утерла губы концом пухового платка и зашептала, да так горячо, с надрывом:
- Семёновна, беда у нас на улице. Того и гляди убийство будет. Соседи у нас новые въехали в избу, что напротив нас. Захар и Анна.
Я присела рядом, поправила ей платок на плечах.
- Типун тебе на язык, Варя! Какое еще убийство? - я даже руками всплеснула. - Это ты про новых жильцов, что ли? Ну въехали люди, радоваться надо, что изба не пустует. Чем они тебя так напугать-то успели?
- Ох, Семёновна, не видела ты этого Захара! - горячо запричитала Варя. - Мужик - настоящая гора! Плечищи такие, что в калитку боком проходит. Ручищи как лопаты, взгляд исподлобья, тяжелый, темный. Голос - бас такой, что у нас в серванте посуда звенит, когда он во дворе говорит. А жена его, Анечка... Дюймовочка! Худенькая, ручки тоненькие, как веточки весенние. Ветром дунет - унесет. Как мышка с тигром, честное слово!
Я слушала не перебивая. В деревне ведь как? Заборы у нас хоть и стоят, а жизнь всё равно на виду.
- Въехали они три дня назад, - продолжала Варя. - Гудел грузовик на всю улицу. Игнат мой всё высматривал, приглядывался. А вечером у них, видать, новоселье было. Захар этот, видимо, на радостях или от усталости выпил лишку. Шумел на весь двор, доски какие-то швырял. Аня к нему подошла, за рукав тянет, в дом зовет, мол, поздно уже, люди спят. А он как нависнет над ней скалой, кулачища сжал и как рыкнет: «Ну всё, доигралась! Я тебе сейчас все рёбра пересчитаю!» У меня, Семёновна, аж душа в пятки ушла.
Варя замолчала, тяжело вздохнув.
- Игнат мой, сам знаешь, мужик справедливый, спокойный, - тихо добавила она. - Но тут и он кулаки сжал. Говорит, не дело это, когда такой здоровенный мужик над слабой бабой измывается. Решили мы сегодня к ним пойти. Проведать, так сказать. Только боязно нам, Семёновна. Пойдем с нами? Ты человек уважаемый, фельдшер наш. Если что, хоть помощь окажешь, или словом остудишь...
Смотрю я на нее и думаю: сколько же в наших женщинах жалости к чужой беде. Своих забот полон огород, а они за соседскую девчонку переживают, сна лишились.
- Куда ж я от вас денусь, - вздохнула я, поднимаясь. - Пошли, спасатели.
Накинула я свою старую телогрейку, подхватила фельдшерскую сумку - ту самую, с потертую, что со мной уж лет двадцать ходит, - и вышли мы в ночь.
Воздух на улице стоял густой, холодный, пахло дымком от растопленных бань да прелой осенней листвой. Под ногами мягко пружинила сырая земля. Перешли мы по скрипучему мостику в Ольховку. У Вариного двора нас Игнат поджидал. Стоит, переминается с ноги на ногу, а в руках банку малинового варенья держит, словно гранату перед броском.
- Вот, - говорит глухо. - Повод придумали. Аня вчера через забор спрашивала, нет ли у нас варенья для пирога. Не успела еще, говорит, в этом году ягоду заготовить. Вот и понесем.
Кивнула я. Идем к соседскому дому. Во дворе чистота. Подошли к крыльцу. Варя за спину Игната спряталась, я сумку свою покрепче перехватила. Игнат шумно выдохнул и постучал костяшками пальцев в массивную деревянную дверь.
Тишина. Только где-то вдалеке собака лениво залаяла.