24.06.2026 18:31
ПОСЛЕДНИЙ ЗВОНОК В тот майский день музыка гремела на всё наше Заречье.
ПОСЛЕДНИЙ ЗВОНОК
В тот майский день музыка гремела на всё наше Заречье. В школе гремел последний звонок. Девчонки в белых фартуках мелькали голубками, учителя украдкой вытирали глаза. А я сидела в своем медпункте, заполняла журнал.
Вдруг дверь с улицы с грохотом распахнулась, ветер смахнул бумаги с моего стола. На пороге стоял Колька Иванов. Белый как полотно, губы трясутся, дышит тяжело, будто от реки бежал без остановки.
— Коленька, милый, — говорю. — Ты чего? Случилось что?
А он за косяк держится, пальцы побелели. Отвернулся к моей герани и глухо, надтреснутым голосом выдавливает:
— Валентина Семёновна... Не отпускайте сегодня Лену Смирнову одну. Задержите, Христа ради.
Сказал — и зажмурился, будто удара ждет. Я аж на табуретку опустилась.
— Какую Лену? А что стряслось-то, сынок?
Он помолчал, сжал кулаки и тихо ответил:
— Если она уйдет... я могу не успеть.
И больше ни слова. Развернулся и убежал.
Я тогда двадцать лет в Заречье отработала. Кольку с пеленок знала — парень тихий, рассудительный, всегда старикам помогал. А тут глаза шальные, сам на себя не похож.
Вечером по деревне слухи поползли. Кто-то видел, как он бежал через стадион, кто-то говорил — Лена плакала в школьном саду. Только правду тогда никто не знал.
В тот майский день музыка гремела на всё наше Заречье. В школе гремел последний звонок. Девчонки в белых фартуках мелькали голубками, учителя украдкой вытирали глаза. А я сидела в своем медпункте, заполняла журнал.
Вдруг дверь с улицы с грохотом распахнулась, ветер смахнул бумаги с моего стола. На пороге стоял Колька Иванов. Белый как полотно, губы трясутся, дышит тяжело, будто от реки бежал без остановки.
— Коленька, милый, — говорю. — Ты чего? Случилось что?
А он за косяк держится, пальцы побелели. Отвернулся к моей герани и глухо, надтреснутым голосом выдавливает:
— Валентина Семёновна... Не отпускайте сегодня Лену Смирнову одну. Задержите, Христа ради.
Сказал — и зажмурился, будто удара ждет. Я аж на табуретку опустилась.
— Какую Лену? А что стряслось-то, сынок?
Он помолчал, сжал кулаки и тихо ответил:
— Если она уйдет... я могу не успеть.
И больше ни слова. Развернулся и убежал.
Я тогда двадцать лет в Заречье отработала. Кольку с пеленок знала — парень тихий, рассудительный, всегда старикам помогал. А тут глаза шальные, сам на себя не похож.
Вечером по деревне слухи поползли. Кто-то видел, как он бежал через стадион, кто-то говорил — Лена плакала в школьном саду. Только правду тогда никто не знал.