Вернулась домой: исповедь Любы из Ольховки

ВЕРНУЛАСЬ ДОМОЙ

Случилась эта история в самом конце девяностых. Деревня наша всегда жила как один улей, а в те годы особенно. Выживали огородами да скотиной. И тем, что держались друг за дружку.

Жила в соседней нашей Ольховке женщина одна, Люба. Женщина видная сорока пяти годков. Только вот глаза у нее всегда были такие, будто она сквозь серую пелену на свет смотрит. Горе горькое ее тогда придавило: муж несколько лет как трагически погиб, а единственный сынок на заработки в областной центр подался. Приезжал редко, все дела, заботы.

Осталась Люба одна в просторной избе. А деревня - это ведь не просто дома рядышком. Тут нельзя просто дверь на щеколду закрыть и сделать вид, что тебя нет. Идут к Любе люди. То соседка прибежит: «Любаш, одолжи до пенсии хоть сотню». То дед Матвей с другого конца улицы плетется: «Дочка, у меня коза отвязалась, помоги поймать». То молодых попросят за малышней приглядеть, пока сами в поле.

И вот, понимаете, какое дело... Люба-то по натуре своей добрая была, безотказная. Но внутри у нее все словно выгорело, пеплом присыпало. Сил не было даже дышать, не то что чужие беды на своих плечах нести. Каждый скрип калитки заставлял ее вздрагивать. Каждая просьба ложилась на плечи неподъемным камнем.

Пришла она ко мне в медпункт. Села на кушетку, пахнет от нее стылой улицей да глубокой безнадегой.

- Семёновна, - говорит она тихо, а голос глухой, как из-под земли. - Сил моих больше нет. Не могу я тут. Иду по улице - каждый здоровается, каждый в душу лезет. Спрашивают, как я, сочувствуют. А мне от их сочувствия выть хочется. Хочу уехать туда, где меня никто не знает. Чтобы забор высокий, ворота глухие, и тишина. Чтобы ни одна душа ко мне во двор не стучала и ни о чем не просила.

Я ей тогда валерьяночки накапала, стакан граненый подаю, а сама вздыхаю.

- Любаша, - говорю, погладив ее по шершавой руке, - душа у тебя устала, а не тело. От людей-то ты спрячешься, а от мыслей своих куда денешься? Тишина, она ведь, девонька, тоже разная бывает. Иногда так зазвенит в ушах, что хоть в петлю.

Она воду выпила, губы бледные сжала и говорит:

- А тут как раз весточка пришла. Тетка моя померла, отцовская сестра. Жила она на крупной узловой станции. Бездетная была. И оставила она мне в наследство свою половину дома. Дом-то крепкий, из белого силикатного кирпича. Я, Семёновна, избу свою здешнюю за бесценок отдам, лишь бы взяли, да уеду. Туда уеду, где меня никто не знает. Чтобы забор высокий, ворота глухие, и тишина. Чтобы ни одна душа ко мне во двор не стучала.

И ведь сделала, как задумала. Упрямая была. Нашелся покупатель на ее дом в Ольховке - городские какие-то за копейки под дачу взяли. Собрала Люба узлы со скарбом, перины свои да посуду, погрузила на нанятый старенький ЗИЛ и уехала.

Место там, на станции, людное, суетное. Поездов много, гудят день и ночь, поселок большой, фабричный, все куда-то бегут, торопятся. Приехала Люба в теткин доми на вырученные за свою избу копейки первым делом наняла местных мужиков, чтобы поставили ей глухой забор, да повыше. Чтобы даже щелочки маленькой не было, чтобы ни один чужой глаз во двор не заглянул.