17.07.2026 08:10
Это последнее письмо врача Николая II 9 июля 1918 года это письмо написал своему другу лейб-медик Николая II и его сем
Это последнее письмо врача Николая II
9 июля 1918 года это письмо написал своему другу лейб-медик Николая II и его семьи праведный страстотерпец Евгений Боткин. Вернее – начал писать. Письмо оборвано на полуслове. В ночь на 17 июля 1918 года он был расстрелян вместе с императорской семьей.
«Дорогой мой, добрый друг Саша, делаю последнюю попытку писания настоящего письма, — по крайней мере отсюда, — хотя эта оговорка, по-моему, совершенно излишняя: не думаю, чтобы мне суждено было когда-нибудь еще писать, — мое добровольное заточение здесь настолько же временем не ограничено, насколько ограничено мое земное существование. В сущности, я уже умер, умер для своих детей, для друзей, для дела...
Когда мы еще не были выпуском, а только курсом, но уже дружным, исповедовавшим те принципы, с которыми мы вступили в жизнь, мы большей частью не рассматривали их с религиозной точки зрения, да и не знаю, много ли среди нас и было религиозных. Но всякий кодекс принципов есть уже религия, и наш так близко подходил к христианству, что полное обращение наше к нему, или хоть многих из нас, было совсем естественным переходом. Вообще, если „вера без дел мертва“, то дела без веры могут существовать, и если кому из нас к делам присоединялась и вера, то это уже по особой к нему милости Божьей. Одним из таких счастливцев, путем тяжелого испытания, — потери моего первенца, полугодовалого сыночка Сережи, — оказался я. С тех пор мой кодекс значительно расширился и определился, и в каждом деле я заботился не только „о курсовом“, но и „о Господнем“. Это оправдывает и последнее мое решение, когда я не поколебался покинуть своих детей круглыми сиротами, чтобы исполнить свой врачебный долг до конца...»
9 июля 1918 года это письмо написал своему другу лейб-медик Николая II и его семьи праведный страстотерпец Евгений Боткин. Вернее – начал писать. Письмо оборвано на полуслове. В ночь на 17 июля 1918 года он был расстрелян вместе с императорской семьей.
«Дорогой мой, добрый друг Саша, делаю последнюю попытку писания настоящего письма, — по крайней мере отсюда, — хотя эта оговорка, по-моему, совершенно излишняя: не думаю, чтобы мне суждено было когда-нибудь еще писать, — мое добровольное заточение здесь настолько же временем не ограничено, насколько ограничено мое земное существование. В сущности, я уже умер, умер для своих детей, для друзей, для дела...
Когда мы еще не были выпуском, а только курсом, но уже дружным, исповедовавшим те принципы, с которыми мы вступили в жизнь, мы большей частью не рассматривали их с религиозной точки зрения, да и не знаю, много ли среди нас и было религиозных. Но всякий кодекс принципов есть уже религия, и наш так близко подходил к христианству, что полное обращение наше к нему, или хоть многих из нас, было совсем естественным переходом. Вообще, если „вера без дел мертва“, то дела без веры могут существовать, и если кому из нас к делам присоединялась и вера, то это уже по особой к нему милости Божьей. Одним из таких счастливцев, путем тяжелого испытания, — потери моего первенца, полугодовалого сыночка Сережи, — оказался я. С тех пор мой кодекс значительно расширился и определился, и в каждом деле я заботился не только „о курсовом“, но и „о Господнем“. Это оправдывает и последнее мое решение, когда я не поколебался покинуть своих детей круглыми сиротами, чтобы исполнить свой врачебный долг до конца...»