Если бы я хотел увлечь мою дочь поэзией, я бы искушал ее как древний змей.

Если бы я хотел увлечь мою дочь поэзией, я бы искушал ее как древний змей. Я бы сказал:

— Любимая, стихи — это тончайший яд, который вызывает в нас галлюцинации куда более изысканные, чем перуанский отвар из поганок.

Чтение стихов — лучший способ развить в себе прекрасное высокомерие по отношению к твоим одноклассникам, слушающим Птаху. Пригуби этого тончайшего эгоизма.
Поэзия — это возможность открыть в себе глубину недоступную ChatGPT.

ПОХВАЛА ШИФРУ

— Я уверен, что у метро Семеновская рядом с «Курсами высшей тантры» есть клиника «Глубокий человек», где за пару сестерциев тебе пообещают «прокачать префронталку», «раскрыть гиппокамп» и «почистить базальные ганглии».
Но истинное восхищение собой ты испытаешь, когда впервые разгадаешь код, зашифрованный поэтом.

Возьми самое известное, заученное до нервного тика, стихотворение Бродского «Рождественский романс».

И выезжает на Ордынку
такси с больными седоками,
и мертвецы стоят в обнимку
с особняками.

Что за мертвецы? Это не хоррор, никакой метафизики, одна сплошная прозопопея. Вглядись мысленно в эту картину. Это каменные атланты, которые держат на руках балконы старинных зданий.

А больные седоки? И почему Ордынка? Тут уже придется начать расследование. Гугл найдет не все. Кастрированный оракул GPT соврет.
А ты сходи в библиотеку за нужной книгой.
Самые прекрасные романы в моей жизни закрутились в читальном зале Ленинки.

Скажи библиотекарю:
— Мне, пожалуйста, книгу Анатолия Наймана «О Анне Ахматовой».

Прочесть целую книгу, чтобы понять одну единственную строчку Бродского? Да. Мало кто в наше время может позволить себе такую аристократическую роскошь.

И тогда выяснится: когда Ахматова приезжала из Ленинграда в Москву, она останавливалась у Ардовых на Ордынке. Там устраивали весёлые вечера: «ахматовки».
А больные седоки с утра будут еще больше болеть.
Это крепко выпившие гости, включая Бродского и Наймана, разъезжаются по домам.

Дополнительное задание для тебе, дочь: узнай, как именно пила водку Анна Андреевна Ахматова. Ты удивишься.

Закончила с Бродским? Берись за Мандельштама.
Помню, когда мы запустили на НТВ «Программу Максимум», нас атаковала телекритик Ирина Петровская. Она обвиняла нас в каннибализме и сатанизме. Я решил ей ответить стихотворением «Сохрани мою речь»:

Лишь бы только любили меня эти древние плахи!
Как нацелясь на смерть городки зашибают в саду,
Я за это всю жизнь прохожу хоть в железной рубахе
И для казни Петровской в лесах топорище найду.

Возлюбленная дочь! Раз в неделю бери новое стихотворение и расшифровывай его. Как искусная, непревзойденная шпионка.

Меня как-то спросили: зачем поэт шифрует?
Почему нельзя просто сказать: «Мне грустно, деревья голые, жизнь кончена»?
Дело в том, что поэт живет в языке. И как любое жилище, язык имеет стены, углы, чердаки и подвалы. Шифр — это дверь в ту комнату, куда не заглядывает прямой свет.

Поэт не разжевывает смысл, потому что предполагает в читателе равновеликую душу.
Привыкая к тому, что слово у поэта всегда означает чуть больше, ты тренируешь мышцу, необходимую для выживания.
Ты учишься слышать второй и третий план в любой речи. В речи возлюбленного. В речи политика.
Тот, кто не умеет читать стихи, обречен быть обманутым газетой.

И если ты спросишь, дочь, с чего начать, я отвечу: начни с любого стихотворения, которое ты не понимаешь.
Читай его вслух. Медленно. Как молитву на чужом языке. Рано или поздно ритм подскажет, где искать ключ. Скорее всего, он окажется не в голове. Он окажется где-то между четвертым позвонком и диафрагмой. Там, где у человека расположена душа — единственный орган, способный к окончательной дешифровке.

С нежностью,
твой папа
.