06.06.2026 20:00
ОЧАРОВАННЫЙ СТРАННИК Я решил пару дней пожить на Финском заливе. Из окна отеля открывался впечатляющий вид на всю акв
ОЧАРОВАННЫЙ СТРАННИК
Я решил пару дней пожить на Финском заливе.
Из окна отеля открывался впечатляющий вид на всю акваторию: от финской границы до миража, из которого торчал шпиль Петропавловки.
Голубое небо налилось до краев. Я смотрел в окно и тут справа, со стороны плюгавого осинника, увидел мужика, который шел по воде. В двадцати метрах от берега. Мужчина был голый, и только семейные трусы, в синюю клеточку, трепетали на ветру.
Спина в багровых синяках. Волосы всклокочены, как у Достоевского в минуту падучей. В руках — бутылка водки. Мой ангел медленно переставлял ноги, поднимая со дна серую муть. Залив в этом месте мелкий. Наверное, писатель, подумал я. Все-таки культурная столица. И отвлекся, забыл о нем. Пил кофе, ругался с кем-то в чате. А через два часа опять взглянул в окно.
Он всё ещё шёл.
Только значительно левее, на подступах к Лисьему носу. И синяки на спине были залиты высоким солнцем.
Бутылка уже, вероятно, опустела, но он её не бросил.
И тут меня прострелило, как током. Ведь он не шараёбился с похмелья. Он странствовал. От ахматовской будки в Комарово до Медного Всадника. От могилы Сергея Курехина до могилы Блока. Сорок километров по воде в семейных трусах.
Он шёл в Ленинград.
Писатель? Художник? А, может, краевед-метафизик, сосланный в глушь за алкогольные бесчинства? Теперь он возвращался домой. И когда я подумал об этом, он поднял бутылку к солнцу. Он смотрел сквозь стекло на свет и кивал кому-то невидимому.
К вечеру я потерял его из виду. Наверное, он вышел где-то у гранд-отеля «Европа». Высушил трусы. Купил новую бутылку. И пошёл, обдуваемый ветром, на пленарное совещание ПМЭФ.
.
Я решил пару дней пожить на Финском заливе.
Из окна отеля открывался впечатляющий вид на всю акваторию: от финской границы до миража, из которого торчал шпиль Петропавловки.
Голубое небо налилось до краев. Я смотрел в окно и тут справа, со стороны плюгавого осинника, увидел мужика, который шел по воде. В двадцати метрах от берега. Мужчина был голый, и только семейные трусы, в синюю клеточку, трепетали на ветру.
Спина в багровых синяках. Волосы всклокочены, как у Достоевского в минуту падучей. В руках — бутылка водки. Мой ангел медленно переставлял ноги, поднимая со дна серую муть. Залив в этом месте мелкий. Наверное, писатель, подумал я. Все-таки культурная столица. И отвлекся, забыл о нем. Пил кофе, ругался с кем-то в чате. А через два часа опять взглянул в окно.
Он всё ещё шёл.
Только значительно левее, на подступах к Лисьему носу. И синяки на спине были залиты высоким солнцем.
Бутылка уже, вероятно, опустела, но он её не бросил.
И тут меня прострелило, как током. Ведь он не шараёбился с похмелья. Он странствовал. От ахматовской будки в Комарово до Медного Всадника. От могилы Сергея Курехина до могилы Блока. Сорок километров по воде в семейных трусах.
Он шёл в Ленинград.
Писатель? Художник? А, может, краевед-метафизик, сосланный в глушь за алкогольные бесчинства? Теперь он возвращался домой. И когда я подумал об этом, он поднял бутылку к солнцу. Он смотрел сквозь стекло на свет и кивал кому-то невидимому.
К вечеру я потерял его из виду. Наверное, он вышел где-то у гранд-отеля «Европа». Высушил трусы. Купил новую бутылку. И пошёл, обдуваемый ветром, на пленарное совещание ПМЭФ.
.