Восемь отморозков сломали её тело и душу, сбросили в лесную яму.

Восемь отморозков сломали её тело и душу, сбросили в лесную яму. Им казалось, что они замели следы. Но когда капитан СМЕРШа взял их запах
Декабрь 1944 года. Поезд «Вена — Минск» тяжело вздохнул паровозным гудком, разрывая снежную тишину белорусской ночи. В теплушках царило странное забытьё — не эйфория, а тягучая усталость победителей, которые видели слишком много. Майор Вера Леонидовна Громова, позывной «Вьюга», сидела у заиндевевшего окна, прижимаясь щекой к ледяному стеклу. Ей было двадцать семь.
За плечами — три года в разведроте особого назначения, двести восемьдесят выходов в тыл врага, пятнадцать ликвидаций высокопоставленных офицеров вермахта и душа, превратившаяся в выжженную пустошь. В вещевом мешке — трофейная гармонь для младшего брата, которого она не видела с сорок первого. Она ехала домой, чтобы забыть запах пороха и крови. Она не знала, что самое страшное сражение ещё впереди. И в этом сражении не будет ни окопов, ни штабов, ни правил.
Поезд дёрнулся и замер. Глухой полустанок, чёрная стена елового леса, техническая остановка на двадцать минут.
— Духота, — прошептала Вера.
Она накинула прожжённую в нескольких местах шинель и вышла в тамбур, а затем спрыгнула на снежную насыпь. Ей хотелось просто постоять в тишине, подальше от храпа и бормотания спящих солдат.
Она отошла от путей шагов на тридцать. Темнота сомкнулась мгновенно, как капкан. Хруст снега за спиной. Рефлекс сработал быстрее мысли: разворот, уход от захвата, ребром ладони в кадык. Но нападавший был не один. Их оказалось семеро. Удар чем-то тяжёлым по затылку погасил сознание, как выключатель — лампочку в блиндаже.
Очнулась она в ледяном аду. Лесная поляна, залитая луной. Ржавая бочка, в которой тлели угли. И семь теней вокруг.
Это были не солдаты. Это были волки в человечьей шкуре — дезертиры, перебежчики, мародёры, те, кто сбежал из штрафбатов и прятался по лесам, пока Красная армия шла на Берлин. Вера попыталась дёрнуться — руки были стянуты телефонным проводом выше головы, привязаны к корням вывороченной сосны. Кляп из солдатского портянки разрывал губы. Она — офицер спецназа ГРУ, умевшая задушить врага коленом за семь секунд, — теперь была просто вещью.
Семь.
Она считала их, чтобы не провалиться в темноту. Она не знала их имён. В мерцающем свете углей она запоминала только детали, врезавшиеся в память раскалённым железом: татуировка «Не забуду мать» на сгибе локтя у того, кто держал её плечи; ожог на всю щёку у того, кто смеялся скрипучим смехом; обручальное кольцо на грязном пальце; немецкие часы на руке с выбитым стеклом.
И голос. Хриплый, спокойный, властный — того, кто стоял у бочки, засунув руки в карманы, и не вмешивался. Он просто смотрел. Как на заклание.
Когда всё закончилось, они поволокли её к оврагу, заваленному прошлогодней листвой.
— Пристрелим? — спросил один, тот, с ожогом.
— Шумим много, — ответил голос из темноты. — Она и так не доживёт до утра. Мороз под тридцать.
— Закидайте ветками. Документы сожгите. Если выживет — сама в военкомат не пойдёт, стыдно будет.
— Не выживет, — хмыкнул обладатель обручального кольца.
Её бросили в холодную яму. Сверху полетели сучья, комья мёрзлой земли, еловый лапник.
Они ушли, уверенные, что оставили труп. Но они совершили роковую ошибку. Сердце Веры стучало. Слабо, с перебоями, но стучало. Под толстым слоем земли и снега, с треснувшими рёбрами и разорванным связками, она открыла глаза. Кислорода не хватало. Паника накрыла ледяной волной.
«Нет. Только не здесь. Не в этой грязной яме».
Она рыла землю сломанными ногтями. Она выла, захлёбываясь грунтом. Она ползла наверх на одной ненависти — к ним, к себе, к войне, которая не кончается.
Через четыре часа, похожая на восставшую из могилы мертвечину, она вылезла на поверхность. Поезд давно ушёл, оставив на рельсах только искры, вмороженные в лёд.
В ту ночь майор Вера Громова действительно умерла в том овраге. Выжило существо, у которого осталась только одна цель — и ни одной причины жить дальше.
Могилёв. Госпиталь. Пожилой хирург с прокуренными усами