10 лет ухода за мамой, а квартиру отписали брату

«Досматривала мать 10 лет я, а квартиру она отписала брату, который даже на похороны не приехал»

Мама всегда говорила: «Олечка, ты же у меня сильная, ты справишься. А Игорек… он натура тонкая, его беречь надо». Эта фраза стала лейтмотивом всей моей жизни. Игорек, мой старший брат, «берегся» в Москве, строил карьеру (которая вечно не клеилась) и искал себя. А я осталась в нашем маленьком областном городке, потому что «Оля рядом, Оля поможет».

Когда десять лет назад у мамы случился первый инсульт, вопрос о том, кто будет за ней ухаживать, даже не стоял. Игорь позвонил из столицы, повздыхал в трубку и прислал пять тысяч рублей.

— Оль, ты же понимаешь, у меня сейчас проект на грани срыва, — голос брата звучал искренне расстроенным. — Ты там на месте, тебе проще. Я позже приеду, обязательно.

Он не приехал ни через месяц, ни через год.

Мои десять лет превратились в бесконечный цикл: аптека, каши, перевязки, мытье, бессонные ночи под звуки включенного телевизора (мама боялась тишины). Моя личная жизнь? Она закончилась, не успев начаться. Муж ушел через два года такой жизни, честно сказав: «Оля, я женился на тебе, а не на твоей парализованной маме и запахе лекарств». Я его не виню.

Самое страшное было не в физической усталости. Страшно было видеть, как мама, едва восстановив речь, каждый день спрашивала:

— Игорек не звонил? Как он там? Опять, наверное, на работе горит, бедный мой мальчик.

Я кормила её с ложечки, меняла белье, отдавала всю свою зарплату на лучшие мази от пролежней, а она смотрела в окно и ждала его. Меня она воспринимала как должное — как стул, как стену, как воздух. Я была функцией. А он — праздником, который никогда не наступает.

Три года назад мама стала совсем плохой. В один из редких моментов просветления она попросила позвать нотариуса.

— Хочу, Оленька, чтобы всё по совести было, — прошептала она, сжимая мою руку своей сухой, похожей на птичью лапку кистью.

У меня в душе тогда что-то дрогнуло. Не из-за жадности, нет. Просто хотелось подтверждения: «Оля, я вижу, что ты для меня сделала».

Нотариус пришел, я вышла на кухню, чтобы не мешать. Сердце колотилось. Я думала о том, что, может быть, теперь, когда квартира будет официально моей, я смогу выдохнуть. Продам её, перевезу маму в лучший пансионат с медицинским уходом, а сама просто посплю. Посплю сутки напролет.

Через неделю мама умерла. Тихо, во сне, так и не дождавшись звонка от «золотого сына».

Я сама организовывала похороны. Звонила Игорю три дня подряд — телефон был вне зоны доступа. Написала сообщение: «Мамы больше нет. Похороны в четверг». Ответа не последовало. На кладбище я стояла одна под проливным дождем. Соседки шептались: «А где же старшенький? Любимчик-то где?». Мне хотелось выть.

А через два дня после похорон, когда я, черная от горя и недосыпа, разбирала мамины вещи, в дверь позвонили. На пороге стоял Игорь. Выглядел он прекрасно: дорогое пальто, свежий загар, в руках — папка с документами. Ни цветов, ни слез, ни слов соболезнования.

— Привет, сестренка, — сказал он, проходя в коридор и даже не снимая обуви. — Ну, показывай хоромы. Надо оценить, за сколько мы это сможем выставить на продажу. Хотя чего это «мы»? Ты же уже знаешь, да?

Я стояла со старой маминой шалью в руках и не понимала, о чем он говорит.

— О чем я должна знать, Игорь? Ты на похороны не приехал. Где ты был?

— В Дубае я был, Оля. У меня отпуск, я телефон отключил, чтобы не дергали. Какая теперь разница? Маму уже не вернешь. Давай к делу.

Он вытащил из папки бумагу. Это была копия завещания. Мои глаза бегали по строчкам, и мир вокруг начал медленно рушиться.

«Всё мое недвижимое имущество, а именно квартиру... завещаю сыну моему, Игорю...» ПРОДОЛЖЕНИЕ ЗДЕСЬ