Начальник колонии и Елена Миронова: тайна кабинета раскрыта

Начальник колонии каждый день вызывал новенькую заключенную в свой кабинет и закрывал дверь.

Заключенная выходила, еле передвигая ноги. В один день туда случайно заглянула надзирательница и ОБОМЛЕЛА от увиденного....

Елена Миронова сидела в швейном цехе исправительного учреждения, склонившись над машинкой. Перед глазами всё плыло. Нитка то рвалась, то путалась, строчка уходила в сторону, а руки, ещё недавно спасавшие человеческие жизни, теперь дрожали и плохо слушались. Но настоящие мучения начинались не в цехе.

Каждый день ближе к вечеру раздавался сухой окрик: — Осужденная Миронова, к начальнику! Сердце сжималось в тугой комок. Она шла по длинному серому коридору, где шаги отдавались пустым металлическим эхом. Дверь кабинета Григория Савельева закрывалась за ней плотно и безжалостно. Что происходило внутри, оставалось тайной.

Когда дверь открывалась снова, Елена выходила оттуда еле передвигая ноги. Бледная, с потухшим взглядом, пошатываясь, она проходила мимо любопытных глаз и молча возвращалась в камеру. Лицо её было серым, плечи опущенными, а в движениях сквозила такая усталость, будто из неё вынули последнюю силу.

Дни сливались в сплошной кошмар. Сокамерницы сначала перешёптывались, потом просто замолкали. Страх и напряжение витали в воздухе, но никто не решался спрашивать. Все видели, как с каждым новым вызовом от неё оставалось всё меньше.

И вот в один из таких дней всё изменилось. Одна из надзирательниц, проходя мимо кабинета начальника, заметила, что дверь слегка приоткрыта. Она не удержалась, подошла ближе и осторожно заглянула внутрь. То, что она увидела, заставило её обомлеть от увиденного.

Посреди кабинета, прямо на холодном линолеуме, на коленях стоял сам начальник колонии — грузный, седовласый Григорий Савельев, гроза всего учреждения, человек, перед которым вытягивались по струнке даже бывалые охранники. А рядом, склонившись над ним, Елена Миронова в серой робе зажимала ладонями его грудь, считая вслух: «Раз, два, три, четыре…» — и снова надавливала ритмичными, отточенными движениями. На столе валялся опрокинутый стакан, по полу растеклась вода вперемешку с таблетками. Лицо Савельева было синюшно-серым, губы посинели, но грудь под её руками медленно поднималась и опадала.

Надзирательница Вера Ильинична застыла как вкопанная. Сцена не укладывалась в голове. Она готова была увидеть всё что угодно — и побои, и унижения, и то, о чём шептались по углам, — но только не это.

— Не стойте столбом! — резко, не оборачиваясь, бросила Елена. — Звоните в «скорую»! У него инфаркт, нужна реанимационная бригада, нитроглицерин, кислород! Быстрее!

Голос её был не голосом заключённой. Это был голос врача — холодный, собранный, не терпящий возражений. Вера очнулась, метнулась к телефону на тумбочке у двери, схватила трубку. Пальцы плохо слушались, но номер она набрала с первого раза.

А Елена продолжала качать. Пот стекал по её вискам, прилипшие к коже пряди волос мешали смотреть, но она не останавливалась. Под её ладонями билась чужая