Акушерка спрятала отказника, через двадцать лет он стал главврачом того же роддома Я шла по коридору роддома и считала

Акушерка спрятала отказника, через двадцать лет он стал главврачом того же роддома

Я шла по коридору роддома и считала шаги. Сто двадцать два от входа до лестницы на второй этаж – за столько лет ни разу не сбилась. Каблуки стучали по новому кафелю, и звук был чужой: раньше здесь лежал линолеум, зелёный, стёртый вдоль стен до серого. Его заменили давно. А тогда, в девяносто четвёртом, он ещё был.

Костя позвонил утром. Голос ровный, спокойный – как всегда, когда волнуется.

– Мам, приходи к трём. Будет собрание. Хочу, чтобы ты была.

Я не стала спрашивать зачем. Знала.

Надела единственный пиджак, который ещё сидел как надо. Причесалась. Посмотрела в зеркало: шестьдесят лет, короткая стрижка, рыжина давно выцвела до соломенного. Руки – те же. Широкие ладони, короткие пальцы, кожа тонкая, вены проступают. Руки акушерки.

В девяносто четвёртом мне было двадцать семь. И я работала здесь.

Ту ночь я помню по запаху. Хлорка и мокрый снег из форточки – февральская смесь, от которой першит в горле. Роддом у нас маленький, районный – двухэтажный кирпичный дом на улице, которую все называли «больничной». Родильный зал наверху, кабинеты и приёмная внизу. Два врача на всё отделение, четыре акушерки, нянечки. Ночью – один врач и одна акушерка.

Я сидела в ординаторской и заполняла тетрадь. Обычная, в клеёнчатой обложке, коричневая, из канцтоваров за углом. Я завела её в первый рабочий день и с тех пор записывала каждого принятого ребёнка. Имя. Дата. Вес. Просто строчка. Но мне было важно – каждый из них прошёл через мои руки, и я хотела помнить.

Она лежала раскрытой, когда по коридору прошлёпали тапочки. Санитарка Клава просунула голову в дверь. Крупная, краснолицая, в съехавшей косынке.

– Рая, там привезли. Одна, без вещей совсем.

Я встала. Сунула тетрадь в карман халата.

Девочка стояла в приёмной. Лет восемнадцать, может, девятнадцать. Тонкие запястья, живот под серым пальто, глаза в пол. Ни сумки, ни пакета с детскими вещами – ничего, кроме паспорта и полиса.

– Как зовут? – спросила я.

– Катя.

– Срок?

– Тридцать девять. Или сорок. Я не помню.

Голос пустой, ровный, как у человека, который давно перестал бояться. Я помогла ей переодеться в казённую рубашку. Руки у неё тряслись, но не от холода. Она ни разу не посмотрела на свой живот.

Я знала таких девочек. Каждую зиму в роддом привозили одну-двух. Молодые, одинокие, без денег. Иногда из соседних деревень, иногда откуда-то дальше. Пальто на размер больше, чтобы скрыть живот. Ни колец на пальцах, ни следов от них.

В родильном зале я стояла рядом, как всегда. Юрий Анатольевич – дежурный врач, немолодой, с тяжёлыми руками – делал своё дело. Я делала своё: держала Катю за руку, подбадривала, контролировала.

Мальчик появился под утро. Три двести, пятьдесят один сантиметр. Здоровый, громкий. Крик разнёсся по пустому этажу, и Клава, дремавшая на банкетке у входа, подскочила.

Я приняла его. Первые руки, которые он почувствовал, – мои. Широкие ладони с загрубевшей от хлорки кожей. Не нежные, не материнские. Рабочие.

Положила на грудь Кате. Так положено.

Она отвернулась. Лицо к стене.

– Уберите, – сказала тихо... Читать далее