Мою маму звали Жеральдин.

Мою маму звали Жеральдин. Девичья фамилия у нее двойная – Дюбуа-Нибуайе. Поэтому и у меня, как у нормального крещеного католика, три имени: Владимир Жеральд Дмитрий Познер. Владимир – в честь папы. Жеральд – в честь мамы. А Дмитрий – в честь близкого друга моего отца Дмитрия Волкова, ставшего моим крестным.

Дома говоили только на французском, поскольку мама русского и не знала. А вообще к пяти годам я свободно говорил на французском и английском…

Потом началась война. Папа ушел во французскую армию, поэтому я очень мало его видел. Ну, такой строгий дядя. Кто он такой? Чего он такой строгий? Я не привык к этому. А он был такой немножко тиран дома. И можно так сказать, что лет до шести с гаком я вообще рос без отца, и, как мне кажется, это сыграло определенную роль в моей жизни, потому что все-таки характер формируется годам к 5-6, и я думаю, что если бы рос с отцом, то скорее всего он бы меня подавил. А я вырос независимым очень. Мама никогда не давила, она совершенно по-другому относилась к детям – ко мне и младшему брату Павлику…

При немцах я пошел в школу, и самая первая моя драма в жизни случилась, когда немецкий часовой у школы подарил мне мешочек со стеклянными шариками. Я пришел домой, высыпал шарики на ковер и стал их гонять. Мама пришла с работы, поцеловала меня и спрашивает: «Откуда у тебя шарики?» Я говорю: «Да вот, немецкий солдат подарил». Она как мне дала пощечину: «Ты не смеешь брать у немцев!» Мама меня никогда в жизни пальцем не тронула, всегда была очень нежной, а тут К-А-АК въехала мне! Я прям сейчас даже чувствую… Я просто остолбенел! И без объяснений! «Не смеешь!» Это был первый случай такого антифашистского обучения.

Второй случай произошел в метро. А тогда во Франции были вагоны метро первого и второго класса. Первый – только для немцев, а второй – для французов. И вот мы с мамой едем в вагоне второго класса, и здесь же почему-то сидит немец. Входит беременная женщина. Он встает: «Садитесь, пожалуйста». Она смотрит мимо него, не видит и не слышит. Весь вагон замер. Он повторяет: «Садитесь, пожалуйста». Она смотрит так, как будто его нет. И на следующей остановке он с проклятьями выскочил из вагона, а весь вагон разразился аплодисментами. Такой был урок.

И последний урок, самый жестокий, я получил, когда меня отправили в Биарриц к подруге моих родителей Маргарит. Это было летом, ближе к осени. Напротив ее дома была больница, и там выздоравливающие немецкие солдаты и офицеры гоняли мяч, а я сидел на подоконнике и «болел». Вдруг она меня берет за ухо такими стальными пальцами, сдергивает с подоконника и говорит: «Ты не смеешь смотреть на немцев». Потом заявляет, что лишает меня ужина и отправляет спать раньше времени. А мне 6 лет, между прочим. Ну ладно, отправила.

Разбудила меня часа в 3 ночи, сказала: «Одевайся». Я оделся. Темно, мрачно, промозгло. Вышли на улицу, идем в сторону океана. А людей все больше и больше, больше и больше. Наконец подходим к набережной: туча народу. Она проталкивается со мной прямо к парапету. Стоим. И тишина. Что происходит – не понимаю. Но не спрашиваю. Уже обучен. Потом по толпе пошел шум. И вдруг выплывает труп. Потом второй. В общем, всего пять. Выясняется, что это немецкие офицеры, которые днем пошли купаться. Их предупредили, что здесь коварное течение, но они же высшая раса, что им течение? Ну утонули. А весь город знает, что в определенное время течение утопленников приносит. И вышел весь город! Посмотреть на немецкие трупы. Посмотрели и тихо все разошлись.

И вот мы идем домой, и Маргарит мне говорит: «На таких немцев ты можешь смотреть».