У моей тёщи, Нины Ивановны, в старом полированном серванте до сих пор стоит чешский хрусталь.

У моей тёщи, Нины Ивановны, в старом полированном серванте до сих пор стоит чешский хрусталь.Куплен в 1984 году.
Достался по большому блату, стоил, кажется, две или три её месячные зарплаты. Тяжёлые, гранёные бокалы, графин с массивной пробкой, салатницы, в которых свет преломляется так, что по стенам бегут маленькие радуги.Тридцать пять лет этот сервиз простоял за тяжёлыми стеклянными дверцами.Я помню, как в детстве, приходя к ним в гости, просил налить мне сок в один из этих бокалов. Нина Ивановна пугалась, махала руками и доставала обычный гранёный стакан из подстаканника.— Что ты, Андрюша. Это на особый случай.Что такое «особый случай», я тогда не очень понимал. Казалось, что это какой-то мифический праздник, который вот-вот наступит. Но наступал Новый год — и на стол ставили обычную посуду, потому что «гостей много, вдруг кто разобьёт». Приходили родственники — и снова обычные тарелки, потому что «хрусталь потом мыть замучаешься, у него грани».Шли годы. Особый случай так и не наступал.Лет пять назад Нина Ивановна сильно заболела. Ей пришлось переехать из большой трёшки в маленькую однокомнатную квартиру к дочери. Сервант в новую квартиру не помещался.Мы с зятем разбирали вещи. Я открыл те самые стеклянные дверцы. Пахнуло старой бумагой и пылью. Я брал каждый бокал, заворачивал его в газету и складывал в картонную коробку. Стекло было тяжёлым, холодным и абсолютно безупречным. Ни одной царапины. Ни одного скола.Нина Ивановна сидела в кресле, смотрела на эти коробки и вдруг тихо сказала:
— Знаешь, Андрюш, я ведь всё ждала. Думала, вот дети вырастут, вот на пенсию выйду, вот юбилей будет… А жизнь-то, она вся в буднях прошла. И хрусталь мой так новым и остался. Никто из него даже воды не выпил.В её голосе не было злости. Только какая-то бесконечная, тихая грусть.Я тогда промолчал. Запечатал коробку скотчем. А вечером поехал домой и долго не мог уснуть.С возрастом начинаешь замечать за собой одну опасную привычку. Мы все, в той или иной степени, страдаем этой болезнью. Мы откладываем жизнь на черновик.Мы покупаем хорошую, дорогую рубашку и вешаем её в шкаф — «на особый случай».
Мы держим на полке духи, привезённые из отпуска, и брызгаем ими раз в год, боясь, что они закончатся.
Мы хотим поехать в тот самый город, научиться играть на гитаре или просто выспаться, но говорим себе: «Вот закончу этот проект», «Вот дети подрастут», «Вот выйду на пенсию».Мы относимся к своему сегодняшнему дню как к ожиданию в приёмной. Как будто настоящая жизнь начнётся потом. Когда мы заслужим. Когда всё будет идеально.Но правда в том, что идеальный день не наступит никогда. Всегда будет что-то не так: то погода плохая, то настроение не то, то курс доллара скакнул, то спина ноет.После разговора с Ниной Ивановной я вывел для себя одно негласное правило. Оно простое, но оно здорово экономит нервы и время, которого у нас, пятидесятилетних, остаётся не так уж много.Правило звучит так: особый случай — это сегодня.Если ты купил хороший чай, не прячь его до прихода гостей. Завари его себе во вторник утром, когда за окном дождь.
Если у тебя есть красивая чашка без сколов, пей из неё.
Если ты хочешь сказать жене, что она красиво выглядит, не жди 8 Марта или годовщины свадьбы. Скажи это сегодня, когда она стоит у плиты в домашнем халате.Это не про то, что нужно транжирить деньги или жить одним днём, забыв о завтрашнем. Это про уважение к себе настоящему.Почему мы так бережём вещи для каких-то абстрактных «гостей», но при этом заставляем себя, самых близких и важных людей, пользоваться старым, потёртым, неудобным? Почему мы сами себе выдаём роль второстепенных персонажей в собственном доме?Помню, вскоре после того разговора я достал из бара бутылку хорошего коньяка. Купил её года за три до этого, тоже «на праздник».Был обычный вечер. Мы с женой сидели на кухне, уставшие после работы, ели гречку с котлетами. Я встал, открыл бутылку и разлил коньяк по бокалам.Жена удивлённо подняла брови: