ПОСЛЕ ТОЙ МЕТЕЛИ Знаете, бывают такие зимы, когда небо с землей сливается в одну белую пелену, а мороз стоит такой, что

ПОСЛЕ ТОЙ МЕТЕЛИ

Знаете, бывают такие зимы, когда небо с землей сливается в одну белую пелену, а мороз стоит такой, что дышать больно - воздух будто стеклянный, со звоном в грудь входит. Сижу я как-то вечером у себя в медпункте, у печки греюсь. Пахнет в комнатке корвалолом, йодом и березовыми дровами. И только я подумала, что вечер спокойно пройдет, как дверь с грохотом распахивается.

На пороге - соседские мужики, все в снегу, лица красные, дышат тяжело, а из ртов пар клубами валит.

- Семёновна, беда! - кричит Сашка-тракторист, стряхивая снег с заячьей шапки. - Витьку-плотника под лед утащило! Мы его вытащили, домой приволокли, да он ледяной весь, не дышит почти!

У меня душа в пятки ушла. Схватила я свою сумку, накинула тулуп, валенки натянула - и в метель. Пока мы ехали в санях на лошади на край Сосновки, где Витя жил, ветер лицо так сек, будто крапивой стегал.

Виктор наш… Ох, горе горькое. Витьку-то нашего за работу вся округа уважала. Дом ли кому поднять, крышу ли перекрыть - всё умел, топор в его узловатых пальцах будто сам пел да плясал. Жил человек, работал с душой, да только как схоронил он пять лет назад свою Зинаиду, с которой душа в душу сорок годков прожил... Всё, словно топорище переломилось, почернел весь, ссохся от тоски. Заперся в своей избе, ни к кому не ходил, калитку на засов закрыл. Забор у него высокий, глухой, словно стена от всего мира.

Особенно страшно он тогда, на поминках, с соседкой Лидией разругался. Лида женщина добрая, тихая, вдовая уж лет десять как. Принесла она тогда пирогов горячих, подошла к нему, по плечу погладила, мол, держись, Витя, время лечит. А он как вскочит! Глаза страшные, темные от боли.

- Не лезь ко мне! - кричал так, что стекла в окнах дрожали. - Ничего ты не знаешь и жалость свою при себе оставь!

Много он ей тогда обидного в сердцах наговорил. Лидия побледнела, губы сжала, развернулась и ушла. С тех пор они даже не здоровались. Встретятся у колодца - он отворачивается, она глаза опускает.

И вот вбегаю я в его избу. Витя на кровати лежит, мужики с него одежу мокрую, задубевшую стягивают. Сам он бледный, зубы стучат так, что в сенях слышно. Провалился, значит, на реке, когда с заготовки дров шел. Лед-то там тонкий был, у полыньи.

Началась у нас борьба за жизнь. Стянули мы с него одежду ледяную. Обтерли мы его насухо простыней легонько, укутали во все одеяла, что в избе нашлись, да грелок самодельных из бутылок наделали. Я ему уколы делаю, а у самой руки дрожат. Жар у него поднялся к ночи такой, что он метаться стал, бредить. Зинаиду свою звал.

Отправила я мужиков по домам, сама осталась. Сижу на табуретке у кровати, слушаю, как ветер в трубе воет, да как тяжело Витя дышит. Думаю: батюшки, что ж делать-то? Мне ж с утра пораньше бабе Гале на другой конец села бежать, уколы ставить... а его одного тут не оставишь - после такого переохлаждения воспаление легких недолго ждать.

И вдруг слышу - скрипнула дверь в сенях. Шаги тихие, осторожные. Открывается дверь в горницу, и входит… Лидия.

Вся в снегу, пуховый платок крест-накрест повязан, на ногах валенки подшитые. В руках - чугунок небольшой, из-под крышки пар идет и пахнет так сладко, наваристо - куриным бульоном.

Я аж дар речи потеряла. А она палец к губам приложила, мол, тихо. Разделась молча, прошла.

Подошла к кровати, посмотрела на Виктора. Лицо у нее спокойное было, только морщинки у глаз дрогнули.