Свекровь восемь лет называла её дочерью.

Свекровь восемь лет называла её дочерью. Записка на тумбочке в её квартире начиналась словами «Сыночек, отдохни от своей грымзы»...

Ключи от свекровиной квартиры болтались у меня на связке восемь лет. С самой свадьбы.
Тамара Николаевна вручила их мне через неделю после того, как я стала её невесткой. Торжественно, за чаем, с эклерами.
— Леночка. Ты теперь мне как дочь. У меня своих девочек нет, только Дима. Держи. Приходи, когда захочешь.
Я тогда чуть не разревелась. Мне было двадцать пять, моя мама умерла, когда мне было девятнадцать, отец жил в Череповце с новой семьёй — я росла, как трава. А тут «мама». Настоящая. С духами «Красная Москва», с рецептом форшмака, с шерстяными носками к каждому Новому году.
Восемь лет мы дружили. По-настоящему. По субботам она приезжала к нам, я пекла шарлотку, мы сидели на кухне и обсуждали всё подряд. Я ей рассказывала про работу, про то, как хочу ребёнка, а не получается уже третий год, про то, что Дима иногда бывает холодным.
— Леночка, мужики все такие. Ты терпи. Я своего терпела тридцать лет.
Я верила. Я ей всё рассказывала. Всё.
Она улетела в Кисловодск восьмого июня. На три недели, санаторий, подарок от Димы на её шестидесятипятилетие. Обнимала меня на прощание, велела поливать цветы, «только фикус не заливай, он не любит».
Двенадцатого была суббота. Мы с Димой поругались накануне — я в четвёртый раз за месяц заикнулась про ЭКО. Он взорвался, оделся и хлопнул дверью: «Уеду к Сашке. Не могу с тобой в одной квартире».
В субботу утром я проснулась одна. Долго лежала. Плакала. Потом собралась — надо ехать поливать цветы, я и так пропустила четыре дня.
Взяла свою лейку и пакетик её любимого печенья — оставлю на кухне сюрприз, к возвращению.
Восьмой этаж. Обитая коричневым дерматином дверь. Замок щёлкнул мягко, как всегда.
Первое, что я увидела в прихожей, — куртку Димы. Тёмно-синюю, я её сама покупала в прошлом году.
Я даже улыбнулась. Он тоже приехал поливать цветы. Хорошо, поговорим спокойно, помиримся.
Потом посмотрела рядом.
На соседнем крючке висело женское пальто. Летнее, бежевое, в чёрную клетку. Не моё. И не свекрови — она в бежевом не ходит, сама говорит, что «в бежевом лицо старое».
На тумбочке стояли туфли. Чёрные, лакированные, размер тридцать шестой на глаз. У меня тридцать девятый.
Из глубины квартиры доносились голоса. Женский смех. И голос Димы — я узнала бы его из тысячи.
Я стояла в прихожей. Не двигалась. В руке лейка, в другой — пакетик печенья.
Я потом много раз думала — почему я не развернулась. Не знаю. Я просто пошла по коридору, тихо, на цыпочках.
Дверь спальни была приоткрыта. Я не стала заглядывать — мне хватило звуков.
Но взгляд зацепился за тумбочку в прихожей у зеркала. Там лежала её фотография в рамке — Тамара Николаевна в белой блузке с брошкой, улыбается в объектив. А рядом с рамкой — сложенный вдвое лист бумаги. Обычный, из принтера. Не смятый. Аккуратно положенный уголком к фотографии.
От руки, синей шариковой ручкой. Крупный наклонный почерк. Тамарин. Я его знала — она мне сотни открыток написала за восемь лет.